На грани катарсиса

Первый роман драматурга, режиссера и актера Евгения Гришковца «Рубашка» я прочла легко, почти на одном дыхании. Причем, должна признаться, у меня было довольно сильное предубеждение к этому тексту: когда-то я наткнулась на отрывок из него, и стиль меня смутил... Рубленые фразы, сообщающие об очевидном и предсказуемом. Банальные эпитеты. Банальные реакции главного героя. Я даже подумала тогда, что этой книги могло бы и не быть, потому что и вся она, видимо, какой-то сплошной трюизм и плеоназм. Но когда я решила проверить впечатление от отрывка на целой книге, то обнаружился удивительный эффект: со страниц романа на меня повеяло такой свежестью... Как от выстиранной и только что выглаженной рубашки.

Роман настолько органичен, что любая его часть имеет смысл не сама по себе, а только в составе целого. Целое же – ткань повествования – живет не за счет каждой отдельной фразы или сюжетного поворота, а за счет вещей, привносимых извне, из сферы изустной, исполнительской – единства интонации, непрерывности эмоции. Это роман-монолог, который, читая про себя, ты исполняешь, как исполнял бы его автор-актер, исполняешь, влезая в шкуру главного героя и испытывая на себе силу перевоплощения. Этим он и втягивает внутрь себя. Главный герой – успешный архитектор, приехавший несколько лет назад «покорять Москву» и добившийся своего, – явный и несомненный представитель «среднего класса». И кроме того, то, что называется «мачо»: денди эпохи массового потребления. Персонаж глянцевой журналистики «мужских» журналов. На средний класс роман и рассчитан. И как всякий хороший продукт, он слегка льстит потребителю.

В наших разговорах об «элитарном» и «интеллектуальном» явно есть что-то фрейдистское. В самом деле: прикрепляя к какой-нибудь книге, которую мы «глотаем» за одну ночь, этикетку «массовой», мы вытесняем все эти «человеческие, слишком человеческие» переживания, вследствие которых мы, как какие-нибудь «наивные читатели», обливаемся над вымыслом слезами и тайком от себя азартно заглядываем в конец книги. Мы вытесняем все эти почти сексуально непристойные ощущения, все это «удовольствие от текста», в те глубины своего «я», где уже томятся: привычка грызть ногти, разглядывание пятен на штукатурке туалетной комнаты, детский страх, что в одну прекрасную ночь все-таки начнется ядерная война, непередаваемый подъем духа «перед лицом своих товарищей» на пионерской линейке, тайная любовь к пожилому профессору чего-то там в районе третьего курса и тому подобные мелочи... Но ведь книга-то нас «зацепила»! Увлекла! Возымела над нами власть! Так объявим же ее быстрее «неинтересной»! Потому что иначе придется признаться в страшных вещах. Например, в том, что Джойс уже много лет пылится на задворках книжного шкафа, потому что в какой-то момент стал вызывать неодолимую скуку... В том, что постмодернистская философия как-то выцвела, лишившись романтического флера первооткрытия, и энтузиазм вызывает не осознание тотальной симулятивности бытия, а наоборот, непреложность и прочность непосредственно данной действительности.

Искусство слишком долго остранняло, расподобляло. Слишком долго было замкнуто на себя, выстраивая мета- и интертексты. Теперь маятник рецепции качнулся в другую сторону. Необходимо найти язык новой выразительности. Со времен античности литература использует мотив узнавания, обладающий сильнейшим катарсическим эффектом: персонажи, друг другу до сих пор абсолютно чужие, внезапно оказываются родственниками. Чужое становится родным. Воссоздается разрушенная картина мира. Мы настолько отвыкли видеть в тексте (неважно, кино- или литературном) отражение повседневного близкого нам опыта, что теперь, читая книги, подобные роману «Рубашка», действительно испытываем настоящую радость (на грани катарсиса). Они как бы оправдывают мелкое, обыденное – те навязчивые и банальные детали, которые обычно вытесняются куда-то в кладовки сознания, но и составляют то «самое свое», без которого мы жить не можем. Балансируя на грани банальности, Гришковец по-своему созидает «поэтику узнавания», новую легкость.

Чем и «цепляет». Потому что когда герой звонит женщине по мобильному телефону, удивляясь тому, «как сильно он влюбился», ощущает жжение от волосков, нападавших после стрижки за воротник его белой рубашки, ловит ночью машину на пустынном зимнем шоссе, видит сны, где он – герой самых романтических фильмов, то не думаешь ни о чем, кроме того, как это «похоже»... на тебя (или твоих знакомых). И забытое слово «реализм» всплывает из глубин подсознания.