Издательство Ивана Лимбаха выпустило крайне интересную вещь. Такие книги называют первоисточниками. Елена Арманд жила в Москве и занималась с детьми танцами и музыкальными постановками. А когда её выросли собственные дети, в 1989 году, в пятьдесят четыре года, уехала из Москвы в тверскую глушь преподавать в интернате для детей-инвалидов и умственно отсталых. Преподавала два года, а потом основала там же, в деревне Монино, собственный Дом для инвалидов и сирот. Вот о нём-то Арманд и пишет в своей книге. Отрывки её повествования в разное время публиковались в газетах и журналах. Её Дом известен, о нём в разное время снимали передачи, писали статьи. У Елены Арманд брали интервью. В Германии был создан фонд «Любутка-хильфе». Казалось бы: её Дом не забыт. Но всё равно перед нами трагедия. Дело ведь не в известности или безвестности, а в сути дела.

А суть дела просто завораживает. Вот, например, рассказ о том, как воспитатели и дети три километра по лесу, по снегу, тащили на носилках больных дизентерией. На станции Мартисово удалось случайно сесть на маневровый поезд («раздеваются, наматывают на печку мокрое исподнее, пар валит...») - «Эта история с дизентерией – моя гордость. Какая высота духа! И это – в 15-16 лет». Пафосно? Местами – очень. Но это примерно тот же пафос, с которым, вываливая язык от усердия, пишут сочинения её воспитанники. Фантастические, нелепые и жутковатые сочинения. Вся книга Елены Арманд  и есть такое сочинение, пёстрое полотно из мелких узлов и лоскутков: там подкрасить, там подвязать, - куча людей, прибывающих и убывающих в Любутку, там остающихся; кто помогает и кому помогает – все в кучу, все живут одной семьёй, вместе грешат, вместе портят друг друга и спасают. – «Тётя Алёна, мне надо порезать вены». – Царапает иголочкой. – «Нет, не так, надо лезвием. Я обещал Майклу быть его зеррркалом. Вот он ррежет, а я никак». Постоянно попадаются неприятные сцены, например, как два оголтелых восьмилетних хулигана затащили к себе четырёхлетнюю девочку и устроили с ней «секс». Или рассказ о психушке в Бурашёво, куда в наказание отправляли самых «буйных» интернатских: – «А ещё там есть гадость, от неё человек не может спать, его держат, он всё равно мотает чем-нибудь... и сплющит губу или шею завернёт на весь день, даже на два». А есть сцены, наоборот, захватывающие и залихватские. Приехали, например, журналисты брать интервью у «Пончиков» - нескольких мальчишек, сбежавших из интерната и живущих у Арманд на подворье. Один из Пончиков заставляет журналиста лезть за ним на верхушку дерева, и там, в развилке, по огромному секрету отвечает на его вопрос: «почему ты сбежал из интерната». – «...Зависал с камерой, микрофоном, хвостами проводов, излишками собственного веса»... – «На верхней развилке он дотянулся наконец до рожицы Пончика, которая сочувственно свесился из гнезда... и получил конфиденциальную информацию: «Нас Уткин бил. Стулом. А Уткина били шваброй». Кругом разврат, но вместе с тем дикая, нетронутая чистота. В самой сильной и страшной части книги, в конце, когда мучительно умирает в больнице одна из воспитанниц Арманд, Лилька, «Люлёк», есть и такое: «Давыдовна, помассируй мне животик, я не могу пописать». – Я поразилась особенному – нездешнему! – изяществу маленького лона...»

Чуть ли не самое поразительное в книге Арманд, - это язык. Елена Арманд просто берёт и переносит свою и чужую речь на бумагу, и получается: «Она привозила своих демонов, свою бесприютную душу» - «Я не сплю без лефа!» - «Дура, козлиха!» - «Рот в форме поцелуя, и, главное, нос». – «Глубокоуважаемая Татьяна Ивановна, у вас фик покатаешся на лыжах». – «Это горестное явление я горестно открыла». Где-то к середине книжки вдруг осеняет: да ведь это же язык конца восьмидесятых, вот таким он был тогда, с «инвеститорами», с «низкими истинами», с «тем страшным, что надвигается на нас», с «гуманитаркой» и «плодами юной мечтательности». И – без мата. Зато книга Арманд кругом уписана стихами: своими, воспитанников, близких людей. Стихи высокопарные, религиозные, искренние. Из тех стихов, после которых язык не поворачивается говорить о литературе. Жизнь – выше.

Но всё это – уходит. Таится где-то под спудом, не всем дано увидеть, не все могут вспомнить. Мир изменился. Незаметно и не в лучшую сторону, как считает Арманд, изменились люди. Дети вырастают в опустившихся нерях, мещан, пьяниц. Юная девушка Маша, Жанна Д’Арк, семнадцати лет приехавшая из Москвы вместе с Еленой и жившая всё это время той же тяжёлой жизнью, - вышла замуж за плохого человека. Родила троих детей. Близость утрачена. Вот почему книга названа «педагогической трагедией». Мы воспитываем друг друга для этой жизни. Но здесь, на этом свете, наши лучшие устремления всё равно никогда не смогут воплотиться. Результат всегда оказывается хуже замысла. Для Елены Арманд это – трагедия, которая, впрочем, никогда не заставит её опустить руки. – «Посуду моет тот, кто её видит».

 

Ксения Букша. «У книжной полки», № 8, 2005.