Национальный
книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"ПРОЗАиК"
Каталог Рейтинги продаж Новинки Скоро... Встречи с авторами, презентации книг Вакансии

 

Издательство Книжный Клуб 36.6

Издательство ПрозаиК

Издательство "Гаятри"

Издательство «Мелик-Пашаев»

Издательство

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательская группа "«Контэнт»"

Издательство "«Крылов»"

Издательство "

Издательство "

Студия Артемия Лебедева

Издательство "

ООО

TATLIN publishers

Издательство "

Издательство "

Rambler's Top100


Александр Твардовский
Новомирский дневник

т.1 1961-1966
т.2 1967-1970


Обложка 
Обложка

 


В годы хрущевской "оттепели", когда в стране появились первые зачатки свободы слова и печати, литературные журналы, дотоле безликие, стали подлинными вестниками перемен, первыми доносящими до читателя лучшие образцы новой прозы, поэзии и критики.
И первым в этом ряду стал "Новый мир", возглавляемый выдающимся поэтом Александром Твардовским (1910–1971).
Каждый номер журнала (а он выходил миллионным тиражом) мгновенно исчезал из продажи и не залеживался в библиотеках.
Твардовский первым опубликовал солженицынский "Один день Ивана Денисовича", буквально совершивший переворот в сознании народа.
Но реакция консерваторов не заставила себя ждать – "Новому миру" запретили печатать романы "Доктор Живаго" и "Жизнь и судьба", а вскоре и сам Твардовский покинул пост главного редактора…
На страницах его дневников, день за днем описывающим "новомирские" будни, запечатлены многие интереснейшие эпизоды литературной и общественной жизни страны в 60 гг. ХХ века, рассказано о методах, которыми власть пыталась воздействовать на непокорную интеллигенцию, даны впечатляющие портреты писателей и поэтов: А.Солженицына, Б.Пастернака, В.Некрасова, В.Гроссмана, Е.Евтушенко и др.
В полном объеме дневники публикуются впервые.

Издание выдвигалось на Национальный конкурс "Книга года-2010".

Техническая информация о книге:


Т. 1
ISBN 978-5-91631-019-1
Формат 60х100/16
656 с.

Т. 2
ISBN 978-5-91631-012-2
Формат 60х100/16
640 с.
Выход книги: апрель, 2010

Другие книги автора:

 
Издательство: "ПРОЗАиК"
Вне рамок серии
Рецензии:


НОВЫЕ ДАЛИ
Однажды, в свои последние годы, Александр Твардовский полушутя сказал домашним, что главное в случае пожара — сберечь сундучок с его рабочими тетрадями.
Само это слово не раз возникало в стихах поэта — и когда он в "Василии Тёркине" вспоминает о том, как в самых разных условиях "заносил в свою тетрадку / Строки, жившие вразброс", и в книге "За далью — даль", которую даже и определяет как "дорожную тетрадь", с которой по завершении нелегко расставаться:
Была тетрадь — и стала книга
И унеслась дорогой книг.
<…>
Так дочка дома — все девчонка.
Вдруг — дочь. Твоя и не твоя.

Но помимо стихов, рождавшихся, изменявшихся, совершенствовавшихся на тетрадных страницах, там было множество других, самых разных записей — всяких попутных размышлений, выписок из только что прочитанных книг. И наконец, — заметок чисто дневникового свойства, в свою очередь тоже крайне пестрых: о событиях не только собственной жизни, но и литературной, общественной, мировой.
Встретятся здесь и слова о том, что "нечего в дневнике искать совершенства и полноты". Но тем не менее опубликованные ныне рабочие тетради Твардовского шестидесятых годов представляют собой самую широкую картину не только его трудов на "приусадебном участке" (так он юмористически окрестил свое творчество — в отличие от возглавляемого им "колхоза" "Нового мира") и в этой журнальной "артели", но и чрезвычайно многого, происходившего в стране, да и на всей планете.
В тетрадях подробно — и часто весьма драматически — запечатлелись перипетии создания важнейших глав "Далей", как вкратце именовал автор это свое детище, переделки и доведения до читателя "Тёркина на том свете" — по грустному определению автора, "моего цыпленка, проклюнувшего скорлупу не вовремя" и целых девять лет пребывавшего под запретом, и наконец работы над поэмой "По праву памяти", которой суждено было увидеть свет только в годы перестройки.
Читая книгу, вновь ощущаешь неослабевавшую приверженность поэта трудной памяти о Великой Отечественной войне. Даже громкий гагаринский триумф побудил Твардовского вспомнить и о других подвигах — как сказано в тетрадях в пору работы над стихотворением "Космонавту" — "Забытые, безымянные, не увенчанные ни цветами, ни звездами", вспомнить о летчиках сорок первого, с "аэродромов отступленья":
Они горды, они своей причастны
Особой славе, принятой в бою,
И той одной, суровой и безгласной,
Не променяли б даже на твою.

"<…> Люблю Вас, как душу свою", — говорится в письме Николая Федоровича Беликова ("Я солдат, прошел всю Отечественную войну"), присланном в 1969 году, четверть века спустя после Победы, и вклеенном адресатом в свою рабочую тетрадь, — можно только гадать, с каким чувством!
После этой поистине всенародной известности в шестидесятые годы пришла к поэту и совсем новая, порожденная его редакторской деятельностью в "Новом мире".
Именно благодаря Твардовскому к читателям сквозь все цензурные преграды прорывались многие замечательные произведения. Это, собственно, началось еще в пору его первого пришествия в журнал, когда были напечатаны дотоле повсюду отвергнутые овечкинские "Районные будни", открывшие новую эпоху в литературе о деревне, и роман Василия Гроссмана "За правое дело", впоследствии дорого обошедшийся и автору и редактору.
В шестидесятые же годы у Твардовского было множество "крестников", наибольшую известность из которых получил Солженицын. Публикации "Одного дня Ивана Денисовича" (название, придуманное Александром Трифоновичем) предшествовало, по его горделивому свидетельству, "преодоление всего того, что всем без исключения вокруг представлялось просто невероятным".
Одна из дневниковых записей последующих лет о "родительском" в редакторской деятельности скупа. И как не прибавить к ней иную, пусть и относящуюся совсем к другой области — "единоличного" хозяйствования поэта на даче: "Помогаю кустам смородины высвобождаться из-под сугробов, осевших, подтаявших, но задубевших сверху, медлящих"?
А дело было на исходе пресловутой оттепели, когда, как обеспокоенно записывал Твардовский, несколько "подтаявшее", "оттесненное, но не желающее сдавать позиций старое приобретает особую судорожную активность самоутверждения".
Вскоре оно вполне оправится — наступит брежневский застой, и "кустам" смелых и честных дарований потребуется еще больше самоотверженных родительских забот.
"Обсуждение названия для повести Можаева, но все только так, для порядка", — горестно заносится в тетрадь в пору суда над Синявским и Даниэлем[1], когда появление на свет можаевского Федора Кузькина кажется маловероятным. И отнюдь не всегда дело, как в этом случае, улаживалось: ""Живой", за которого мы так опасались, кажется, проходит — радость".
"О нем, конечно, не может быть и речи", — записывает Александр Трифонович в последние "хрущевские" месяцы после долгой, занимающей в его тетрадях огромное место, борьбы за публикацию солженицынского романа. И никакие перемены "вверху" облегчения не приносят.
"Иногда изумляюсь и пугаюсь: как наш журнал живет, да еще карабкается на какую-то ледяную гору и что-то нет-нет да и выдает при таком крайнем неблагожелательстве и даже ненависти со стороны "верха" или "полуверха", во всяком случае, со стороны вышеназванного (чиновнического. — А. Т.) "слоя". Тяжко, мучительно, иной раз сил нет". Однако тут же, не без "гордыни": "Но, объективно говоря, можно гордиться такой долей".
Доля, и в самом деле, исключительная! В сгущавшейся застойной атмосфере на журнале Твардовского сосредоточилась ненависть "вурдалаков" (так поэт неоднократно аттестует противников — не просто своих, но и вообще "правды сущей" в искусстве), но, с другой стороны, и все возрастающие уважение и любовь читателей.
Александр Трифонович никогда не был "делопроизводителем собственной славы", как едко окрестил одного коллегу: ему присуща склонность, как в стихах сказано, "сурово спрашивать с себя" и не обольщаться успехами. Он и в тетрадях не преминет заметить, что, по его мнению, в журнале "видят более того, что в нем покамест есть, — от великого желания иметь в его лице то, чего еще нет".
Вместе с тем поэт вполне осознает, что "определился в глазах многих как некоторое явление не только внутри литературного круга".
"Вы — совесть нашей эпохи", — пишет ему старая учительница В.Немыцкая. И это были не громкие слова! Недаром к журналу Твардовского и к нему самому тянулись, а порой — жались самые разные талантливейшие люди — Михаил Ромм, Эмиль Гилельс, Борис Бабочкин (знаменитый "Чапай"), адмирал И. Исаков, "Диссидент" П. Григоренко…
Александру Трифоновичу были свойственны редкостная совестливость и величайшая чуткость. Избранный депутатом, он попросту страдал от фактической невозможности помочь морю разливанному "жилищно-паспортного" и прочего горя. "Порой кажется, что нет и самой советской власти, или она настолько не удалась, что хуже быть не может", — пишет он после очередного приема в райсовете.
И это лишь одно из проявлений впечатляюще отразившегося в тетрадях процесса "самоизменения" (понравившееся поэту выражение Маркса), трудного, мучительного "освобождения от иллюзий и всяческой "мифологии"" (по его собственному определению).
«Как не вдруг и с каким трудом изживают себя формы политической жизни, обреченные на слом", — пишет Твардовский вскоре после потрясшего его вторжения в Чехословакию.
Это "торможение" явственно и трагично сказалось и на судьбе "Нового мира», все яснее обозначавшаяся оппозиционность режиму которого вызвала, по выражению поэта, "организованный и целенаправленный всесторонний натиск" на его любимое детище.
Помимо постоянных цензурных придирок и доносов в ЦК, не просто "вымарок", но изъятия множества материалов из готовых номеров, выход которых в результате надолго задерживался, а также печатной критики "порочной линии" журнала, широко практиковалась организация якобы "читательских» писем того же рода.
"Не схожу ли я с ума? — записывал Твардовский после одной из таких массированных атак. <…> Нет сил быть подробным в изложении всей той лжи, заушательства, оскорблений и облыжных политических обвинений, которые обрушиваются на журнал и на меня уже столько времени и в таких формах перед лицом миллионов читателей…"
Эта многолетняя "политика организованного удушения журнала", как еще в 1966 году определил происходящее Александр Трифонович, увенчалась беспрецедентным вмешательством в его права как главного редактора: не только устранением ближайших сотрудников, но и "десантированием" в редколлегию совершенно чуждых, а то и попросту откровенно враждебных поэту персон вроде критика Овчаренко, только что подвергшего грубым и лживым нападкам поэму "По праву памяти"[2].
Протест поэта, адресованный "самому" Брежневу, не возымел действия: этот пародийный "Ильич" еще несколько лет назад заявлял на заседании Политбюро, что нечего "крутиться вокруг Твардовского и Симонова, не замечая, что вокруг нас растут замечательные кадры", только что не текстуально повторяя печально известное сталинское "незаменимых у нас нет!".
"Освобождение от обязанностей главного редактора" (незабвенный бюрократический слог!) стремительно обострило подготовленную всеми предшествующими мытарствами болезнь Твардовского.
"Свободой" (именно так, в кавычках, употребляется это слово в тетрадях) ему не пришлось воспользоваться — даже для того, чтобы написать задуманную книгу "16 лет в "Новом мире"".
Что ж говорить о давних планах — романе "Пан" (так прозвали отца поэта) — этой, как мечталось, главной его книге…
"М[ожет] б[ыть], жизнь кончилась, осталось дожитие, — записывал Александр Трифонович "на свободе", — хоть не верю в это, верю в жизнь, чую за собой еще силы и возможности".
И ведь кроме "Пана", были у него и другие замыслы, как узнаешь из давней, 1966 года, записи: "…совершу кругосветное путешествие по воде и запишу все по-манновски со всякими отвлечениями и т. п.".
То есть в духе любимого им Томаса Манна, многочисленные выписки из книг которого и само это имя неоднократно встречаются в тетрадях.
Возможно, это пристрастие (если не любовь) поэта для многих читателей покажется неожиданным. Впрочем, однако, как и другие "симпатии" Твардовского — к "чистому золоту" ("в поэтическом и этическом, в неразрывности этих смыслов") писем Марины Цветаевой или "чудесной растрепанности (как бы!) изустной речи" — эпистолярной же — Пастернака. К слову сказать, и строки стихов последнего нет-нет, да и мелькнут в тетрадях, то в кавычках, то без: "Домой, в огромность квартиры…".
А вот обычно придирчивый и суровый к "громким", эстрадным шестидесятникам, Твардовский после нескольких замечаний о стихах Беллы Ахмадулиной вдруг "обрывает" себя: "Но — поэт".
В который раз обратясь к "Войне и миру", он замечал: "Сколько не бывших на памяти у меня троп, закоулков, нежданных узлов и связок нахожу сейчас, а казалось бы, все читано-перечитано, знато-перезнато".
И разумеется, нисколько не равняя тетради с великой книгой Толстого, скажу, что в них тоже, помимо главного сюжета — жизни, по тютчевскому словцу, "невозвратимо пережитой" в трудах и бореньях, — сколько еще дотоле неизвестных нам "троп, закоулков, нежданных узлов и связок"!
Как-то, переиздавая "Тёркина", Твардовский испытал "в целом впечатление простоты предельной и в то же время некоей "неразгаданности" этой вещи, той таинственности, которая присуща подлинно художественным вещам".
И его рабочие тетради заставляют вновь задуматься о чем-то доселе не разгаданном, не распознанном в творчестве и самбом духовном строе великого поэта.
А казалось бы — знато-перезнато…
________________________________________
[1] "Твардовский не входил в число 62 писателей, подписавших письмо с протестом против сурового приговора Синявскому и Даниэлю, и не мог войти — не только из соображений деликатности (А. Синявский являлся постоянным автором "Нового мира"), но прежде всего потому, что имел изначально иной взгляд на ситуацию, расходившийся в равной мере с позицией либеральной интеллигенции и с позицией власти. В своем дневнике он писал: "Странно представить себе, что эти люди из отделов (ЦК КПСС. — В. Е.) не понимают, что Синявский — достойный презрения и остракизма, будучи арестован (а в перспективе осужден) выигрывает не только во мнении "Запада". Сила и разум должны были бы проявиться в том, что мы не увидели бы оснований для репрессии, а покарали бы великолепным презрением к нему и его заказчикам, — а во мнении друзей как бы мы выиграли!"" — Есипов Валерий. Нелюбовный треугольник: Шаламов — Твардовский — Солженицын. (Прим. ред.)
[2] Так и не опубликованная полностью при жизни А. Твардовского в СССР поэма "По праву памяти» вышла за рубежом. "Одновременно с драматической ситуацией, сложившейся вокруг "Нового мира", возник шум в связи с публикацией на Западе поэмы "По праву памяти", которая, уже сверстанная в 1969 году, была задержана Главлитом. Твардовский обращался тогда в Секретариат СП с просьбой обсудить поэму, но обсуждение не состоялось, а тем временем поэма была напечатана во Франции и Италии. Теперь от Твардовского требовали выступить в "Литературной газете" с осуждением действий зарубежной печати. Отлично сознавая незаконность публикации его поэмы на Западе, Твардовский считал, что "наиболее действенной формой отповеди было бы опубликование (после соответствующего обсуждения) самой моей поэмы в подлинном ее виде, что свело бы на нет эффект провокационных попыток опорочить это мое произведение". Так он писал Л. Брежневу" — Дикушина Н. "Не отступая — быть самим собой" (по страницам книги В. Романовой "Александр Твардовский — труды и дни"). — "Вопросы литературы", 2007, № 1 (Прим. ред.).
Андрей Турков
"Новый Мир" 2010, №8


Черновик "Главной книги"
Издан двухтомник дневниковых записей Твардовского

Поденные записи Александра Твардовского, публиковавшиеся на протяжении нескольких лет журналом "Знамя", ныне составили двухтомный "Новомирский дневник" (М., "ПРОЗАиК"). Текст подготовлен и прокомментирован дочерями поэта В.А. и О.А. Твардовскими, предварен энергичной статьей ныне, увы, ушедшего Ю.Г. Буртина, которая была написана еще в 2000 году. Печально, что двухтомник издан так поздно (похоже, осуществлению проекта помогло близящееся столетие Твардовского), но радость от того, что этот незаменимый исторический источник и одновременно яркий "литературный памятник" стал доступен читателю, заставляет приглушить ворчание о наших нерасторопности и небрежении хронологически близким наследием. (Впрочем, в случае Твардовского необходима "позитивная" оговорка, она же напоминание тем, кто упустил значительное издание: в 2005 году "Вагриусом" была выпущена книга "Я в свою ходил атаку...", свод военных дневников и писем автора "Василия Теркина".)
Двухтомник открывает тетрадь 1961 года, не в последнюю очередь года XXII - ультрапрогрессивного, антисталинского - съезда правившей страной партии, где главный редактор "Нового мира", претерпев немало мытарств (дадут или не дадут слово?), произнес смелую речь, занявшую в "Правде" целую полосу. Последние записи сделаны незадолго до смерти опальным писателем, жестоко и цинично оторванным от своего любимого журнала (поминая Твардовского, Солженицын назвал его насильственную отставку убийством). Главный жизненный сюжет этих лет Твардовского - "Новый мир", напряженное и вдумчивое строительство журнала (свободного, умеющего привлечь и оценить весьма несхожих, но настоящих литераторов, внутренне цельного, верного избранной сути), строительство, неотделимое от непрекращающейся ни на день борьбы с идеологическими надсмотрщиками всех рангов, что закончилась трагическим поражением. (Поражением исторически закономерным, обусловленным всем укладом, условно говоря, "брежневской" идеологии-политики, тяжко сказавшимся на дальнейшем бытии подсоветской культуры да и культуры постсоветской.) 29 мая 1970 года Твардовский, перечитывавший на злосчастном "досуге" свои дневники, сделал запись: "Редактором "НМ", в том смысле, какой приобрел окончательно, я стал, судя по тетрадям, примерно с 60-го г. До этого как бы вроде шла работа для себя и для ж<урна>ла. А тут все концы сходятся: и "Дали" (поэма "За далью даль", ее восприятие читателем, сюжет с Ленинской премией, которой это разом "правильное" и "крамольное", "половинчатое», переходное и глубоко искреннее сочинение было все же удостоено. - А.Н.), и Солж<еницын>, Т<еркин> на том свете".
Твардовский 60-х вовсе не перестал быть поэтом по преимуществу, но его "работа для себя" словно бы вошла в состав "работы для журнала". Вот почему, когда Твардовскому рекомендовали свыше отдавать "рискованные" вещи в другие журналы, ибо "нескромно", дескать, главному редактору публиковать самого себя, он страстно возмущался не только копеечным "аппаратным" интриганством (шанс провести под "другими" обложками, честное слово, минимален), но самой постановкой вопроса. Твардовский ощущал себя легитимным наследником Некрасова, а "Новый мир" - продолжением "Современника" и "Отечественных записок", немыслимых без стихов их великого редактора-поэта.
Читая тетради Твардовского, воочию видишь органическое единство "работы для себя" и "работы для журнала". Стиховые фрагменты (как правило, многократно правящиеся, что позволяет следить за ходом поэтической мысли и становлением текста) перемежаются собственно "дневниковыми", хроникой напряженной (часто - изматывающей, но и полнящейся радостью от литературных удач) новомирской жизни, зарисовками "путевых впечатлений", фиксацией важных разговоров, чужих "историй", слухов (в безгласной стране дело происходит), то оправдывающихся в дальнейшем, то вполне фантастических. Если "творческая" составляющая тетрадей интересна в первую очередь филологам и тем немногим искушенным ценителям поэзии, для которых процесс "вырастания" стихотворения важен почти так же, как "конечный результат", то часть "хроникальную" не минует ни один историк (включая, конечно, и историков литературы) 60-х. Ибо, во-первых, Твардовский пишет далеко не только о "Новом мире", а во-вторых, летопись величия, противоречий и гибели журнала зримо выражает болезненный и печальный исторический период, серьезное изучение и осмысление которого (как и всего русского ХХ века) - дело сколь насущное, столь и далекое от завершения.
Даже если б рабочие тетради Твардовского сводились к груде "материалов", необходимых историкам и литературоведам, издание их стало бы значимым культурным фактом. Но в них есть и что-то существенно большее - голос автора, поэта, редактора, организатора литературной жизни, не по своей воле "политика", гражданина (обретающегося в обществе, где слово это и стоящее за ним понятие глумливо девальвированы), большого человека. Этот голос слышен всегда - в горьких заметках об очередном произволе цензоров и высшего начальства, в лаконичных откликах на новопрочитанное или перечитываемое, в характеристиках собеседников, в размышлениях о себе и своем деле... Твардовский был "разным" - мужественным, упорным, по-мужицки хитрым, осмотрительным, горячим, честолюбивым, пристрастным ("Новый мир" был лучшим журналом своего времени, но отнюдь не родным домом для всех тогдашних достойных писателей; вкус у Твардовского был строгий, но и субъективный, что не могло не приводить к литературным конфликтам и обидам) и, как всякий крупный человек, меняющимся с ходом времени. Внимательный читатель дневника может следить не только за тем, как растут стихи и журнал, но и за тем, как растет сам Твардовский. Безусловно, сам он это отлично понимал. Свидетельством тому последний фрагмент большой и многоплановой записи от 16 сентября 1965 года (издатели с основанием поместили его и на задней стороне обложки второго тома). "...это не только след всего написанного мною, это - моя жизнь - как ни отрывочны и случайны эти записи, - без них я сам для себя наполовину мертв, - но это материалы, некий черновик "Главной книги". Многие русские писатели ХХ века мечтали о таком, вырастающем из сделанных для себя заметок, итожащем жизнь (свою и своей эпохи) сочинении, часто беря в образец "Былое и думы". Кто-то книгу в таком - свободном - духе написал (в иных случаях хочется сказать: лучше б ее не было; жанр сколь прельстителен, столь и опасен), Твардовский - не успел. Но и "черновик" ее (по крайней мере в явленных нам частях) дорогого стоит.
Андрей Немзер
ВРЕМЯ новостей
18 мая, №83, 2010