Национальный
книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"ПРОЗАиК"
Каталог Рейтинги продаж Новинки Скоро... Встречи с авторами, презентации книг Вакансии

 

Издательство Книжный Клуб 36.6

Издательство ПрозаиК

Издательство "Гаятри"

Издательство «Мелик-Пашаев»

Издательство

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательская группа "«Контэнт»"

Издательство "«Крылов»"

Издательство "

Издательство "

Студия Артемия Лебедева

Издательство "

TATLIN publishers

Издательство "

Издательство "

Rambler's Top100


Александр Сидоров
Песнь о моей Мурке

История великих блатных и уличных песен



Обложка

 

Можно любить блатные песни, можно брезгливо морщиться при одном их упоминании, но притворяться, что ни разу в жизни не пел (или хотя бы не слышал) "Мурку", "Постой, паровоз" или "Цыпленок жареный" невозможно. Эти жемчужины "низового фольклора" — неотъемлемая часть нашей жизни и культуры. И нашей истории — ведь в них отразилось множество исторических и бытовых реалий периода революции и Гражданской войны, нэпа и сталинских репрессий…

Был ли прототип у Мурки/Интервью с Александром Сидоровым//Вечерняя Москва, 21 октября 2010


Интервью с Александром Сидоровым//Группа Быстрого Реагирования. Твой гид по отечественной культуре


Техническая информация о книге:


ISBN 978-5-91631-092-4
368 c., пер.
84х108/32
Выход книги: 2010

Другие книги автора:
  • двухтомная "История профессиональной преступности Советской России"
  • Словарь блатного и лагерного жаргона (южная феня)
  • Тюремные байки
  • этимологические очерки "Жемчужины босяцкой речи" и др.,
  • сборник переложений классической поэзии на язык уголовного российского "дна" ("Мой дядя, честный вор в законе")
  • составитель книги: Здравствуй, моя Мурка!
  • "На Молдаванке музыка играет"
  • Александр Сидоров — журналист, писатель, поэт, филолог, исследователь уголовно-арестантской субкультуры России и СССР. Автор многих книг и исследований, в том числе двухтомной "Истории профессиональной преступности Советской России", "Словаря блатного и лагерного жаргона (южная феня)", "Тюремных баек", этимологических очерков "Жемчужины босяцкой речи" и др., а также сборника переложений классической поэзии на язык уголовного российского "дна" ("Мой дядя, честный вор в законе"), где автор "перевел" на жаргон преступного мира стихи Пушкина, Лермонтова, Крылова, Маяковского, Шекспира, Киплинга, Вийона, а также снабдил эти переводы подробными комментариями.
    Издательство: "ПРОЗАиК"
    Вне рамок серии
    Рецензии:



    Здравствуй, дорогая, и прощай
    Собственно, разговор в этой книге крутится вокруг всем известного набора: "Граждане, послушайте меня, / Гоп со смыком — это буду я…", "Мурка", "С одесского кичмана", "На Дерибасовской открылася пивная", "Марсель", "Цыпленок жареный", "Шарабан", "Постой, паровоз", "Кирпичики", "Купите бублички" / "Купите папиросы" и "Позабыт, позаброшен". А, скажем, "Владимирский централ", песня другого времени и вполне авторская, туда не попала.

    Впрочем, грань между авторским и "фольклорным" в данном случае условна. Александр Сидоров со ссылкой на Руфь Зернову отмечает, что знаменитая песня "Марсель" в первоначальном своем виде «рассказывала о "подвиге" вовсе не уголовника, а обывателя. Начиналась она словами "Стою себе на месте, / Держу рукой карман", а куплет про "советскую малину", которая врагу сказала "Нет!", <…> позднее дописал Александр Галич, и <…> с тех пор песня и стала восприниматься как блатная». К тому же и "основной" текст песни родился вовсе не в уголовной среде, а совсем даже наоборот — в рафинированно-интеллигентской: ее сочинил питерский филолог Ахилл Левинтон.
    Перечисленные тексты очень живучи, и в них аккуратно укладывается история ХХ века в России и СССР. Но и сама по себе отечественная "блатная песня" имеет историю чрезвычайно длинную и довольно запутанную. Редкий русский писатель не вспоминает в своем мемуаре, как он мальчиком-барчуком смотрит из окна, а по тракту ведут кандальников, и пыль поднимается из-под их шаркающих сапог. И этот звон кандалов навек поселяется в сердце русского писателя и помогает ему полюбить русский народ.
    Или вот поэт Иван Кондратьев, который написал песню "По диким степям Забайкалья…", а также смотритель Верхнеудинского училища Дмитрий Давыдов, сочинивший в 1840 году "Славное море — священный Байкал…". Ясно же, что это за люди, коим Шилка и Нерчинск не страшны теперь и кого горная стража не видала, а пуля стрелка миновала. Понятно, кто таков человек, у которого брат давно уж в Сибири, давно кандалами гремит, и всякий певец понимает, что герой в Забайкалье не геодезистом служил.
    Нужно сразу оговориться, что к книге Сидорова не стоит придираться как к научной монографии — это все-таки книга для чтения, для того читателя, что зовется "широким". Она эмоциональна.
    Но уж таков предмет обсуждения.
    Впрочем, и академическая дотошность работе Сидорова не чужда. Так, говоря о песне, давшей заглавие книге, он приводит два десятка ее вариантов, включая и тот, что был сочинен неизвестным автором про челюскинскую эпопею: Здравствуй, Леваневский, здравствуй, Ляпидевский, / Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай! Здесь же и список предполагаемых сочинителей канонического варианта "Мурки" — от Якова Ядова (Давыдова) до Ивана Приблудного (Овчаренко).
    Или вот две песни-"близняшки" — "Купите бублички", она же "Койфт майне бейгелах", и "Купите папиросы" ("Койфт жэ папиросн"). Обе стали популярными в СССР (в случае с "Бубличками", впрочем, уместнее говорить о второй волне популярности — первая была еще в эпоху нэпа) после того, как в 1959 году в рамках культурной программы американской промышленной выставки в Москве выступил дуэт сестер Мины и Клары Берри. Однако происхождение этих песенок, оказывается, совершенно различно. "Бублички» сочинены (по-видимому, в 1926 году) уже упоминавшимся одесским поэтом Яковом Ядовым для куплетиста Григория Красавина, никаких еврейских примет в первоначальном тексте нет (героиню зовут Женечкой, а в загс ее зовет, под рифму, Сенечка), да и мелодия заимствована из какого-то фокстрота. На идиш песня переведена гораздо позже, и для идишского варианта героине пришлось поменять не только имя, но и характер: «У идишской песни “Бейгелах” совсем другая героиня — томная, боязливая, поэтичная, глубоко несчастная… До бубликов она, скорей всего, продавала фиалки, но после того как Чарли в котелке перевернул корзинку, пришлось переквалифицироваться", — остроумно пишет по этому поводу Маша Аптекман.
    А вот "Папиросы" — сугубо еврейский продукт. Идишский текст песни, сочиненный то ли в 1920-х, то ли в 1930-х годах еврейско-американским актером и режиссером Германом Яблоковым (Хаимом Яблоником) и имеющий параллели в еврейском фольклоре, видимо, предшествовал русскому. А на эту мелодию было написано еще несколько чрезвычайно популярных в свое время песен на идише. (Кстати, история песни описана в книге Сидорова с серьезными лакунами.)
    Точки над "i" в фольклорных спорах не поставишь, но разыскания, которые проводятся в рамках этих споров, весьма интересны.
    Например, рассказывая о "Босяцких "Кирпичиках"", автор делает специальное отступление о шубах:
    Особо хотелось бы заострить внимание читателя на упоминании шубы как объекта разбоя. Помните — "А на дамочке шубка беличья"… В первые годы Советской власти шубы представляли особую ценность. Да и у многих старорежимных "буржуев" и взять было больше нечего. "Бывшим" надо было как-то выживать, они продавали все дорогое, что оставалось из старой жизни, а вот шуба была уже не роскошью, а предметом первой необходимости (топить комнаты в зимнюю стужу было нечем), поэтому за нее держались –
    и дальше цитаты из Ильфа и Петрова и анекдоты 1920-х годов про благородных грабителей.
    Всяческих занятных историй автор вообще собрал изрядное количество. Например, про актрису-шансонетку Марию Глебову, известную под прозвищем Маша-Шарабан — в честь популярной песенки про "шарабан-американку". Ради Маши знаменитый белый атаман Григорий Семенов бросил жену с сыном. Для борьбы с растущим влиянием Глебовой ее недоброжелатели распустили слух, что атаманша Маша — крещеная еврейка из Иркутска, ее настоящая фамилия Розенфельд. Девчонкой она якобы сбежала из родительского дома, была проституткой, потом стала кафешантанной певичкой. Заодно эта версия объясняла загадочную историю формирования Семеновым легендарного еврейского пехотного полка — вообще-то, вещь для казачьего войска немыслимая.
    Но, помимо фактуры, книга о Мурке и прочем "низовом" песенном фольклоре ценна тем, что дает повод для рассуждений о культуре вообще. Однажды Евтушенко написал (и это стихотворение в книге цитируется):
    Интеллигенция / поет блатные песни. /Поет она / не песни Красной Пресни. / Дает под водку / и сухие вина / Про ту же Мурку / и про Енту и раввина. / Поют / под шашлыки и под сосиски, / Поют врачи, / артисты и артистки. / Поют в Пахре / писатели на даче, / Поют геологи / и атомщики даже. / Поют, / как будто общий уговор у них / или как будто все из уголовников.
    И дальше про то, что "фольклору ворья" поэт предпочитает "стих простой и крепкий, как древко». Сидоров уверяет, что сравнивать стих с древком все равно, что с поленом, но я списываю это замечание за счет его эмоциональности: понятно, что Евтушенко отсылает читателя к Маяковскому и как бы пристраивается за великим пролетарским поэтом, который хотел, чтоб к штыку приравняли перо.
    Так вот, интересно, отчего Мурка, Ента и раввин так популярны.
    Понятно, что термин "русский шансон" — эвфемизм, что-то вроде "жрицы любви". Шансон — это какое-то парижское кафе, запах "Житан" и пива, кожаные куртки и прочая мифология Брассанса.
    А тут — нормальная блатная песня. Но все же — отчего она так популярна в неблатной среде?
    Причин тут, кажется, несколько.
    Во-первых, это пресловутая "карнавальность бытия", то есть потребность людей, живущих в некоей стационарной культуре, на мгновение выйти из нее, чтобы вернуться обратно. Озорство, игра в ряженых. Но эта причина как бы на поверхности.
    Во-вторых, это известная вековая тяга русского интеллигента к народу. Тяга эта вовсе не связана с реальным пониманием того, как живут низы общества, а представляет такой романтический миф. Как писал один безвестный автор, "в русской же литературе черты благородных дикарей, начиная с "Бедной Лизы" Карамзина, переносятся на русских крестьян либо кавказских горцев". Об этом лучше всего говорит великий (без преувеличения) рассказ Максима Горького "Челкаш" — там, если кто не помнит со школы, дело вот в чем. Есть два вора. Один романтический, ницшеанского толка, а другой — случайно попавший в этот переплет крестьянин, которому надо денег на лошадь, на хозяйство и детей поднять. И сердце читателя (и нынешнего, и того, что сделал Горького вторым, если не первым, по тиражам и гонорарам писателем сто с лишним лет назад) на стороне романтика: крестьянин жалок, мечты его приземлены — он хочет растить детей и хлеб. В общем, как и курсистки дореволюционной России, советский интеллигент хотел припасть к народу и припадал в итоге к Челкашу или герою фильма "Калина красная".
    В-третьих, и тут самое интересное: интеллигент всегда жаждет защиты, его обижают. Вот он и идет на поклон ко злу. Он, будто Мальчиш-Плохиш, заводит себя: дескать, я свой, хоть не буржуинский, а все ж прилежащий к Силе, блатной Силе. Это Сила, на которую уповали многие в 1990-х: вот нас обижает неправильная шпана, а придет на район правильный Пахан и разрулит. Случится у нас закон и порядок, тихая жизнь по понятиям. При этом обыватель, конечно, своей мимикрией даже самого мелкого бандита в заблуждение не введет, но себя точно запутает.
    Собственно, весь роман "Мастер и Маргарита" построен на том, что придет кто-то страшный, явится неизвестное Зло, но не только всех напугает, но и вдруг покарает грешников, а малогрешных избавит от ужаса будничных притеснений. Так отечественный интеллигент норовил подольститься к Чекисту, если на него наезжал Милиционер.
    Ну и наоборот.
    А свободный человек тем и свободен, что ни под кого не мимикрирует и солдатом ничьей Силы не притворяется.
    Народ отходчив, он готов простить (правда, с некоторой, желательно романтической, оглядкой) убийство. А уж вора, особенно беглеца, простит наверняка. Оттого и кормят хлебом крестьянки его, а парни снабжают махоркой.
    Шаламов, точный и отчаянный наблюдатель, в "Очерках блатного мира" довольно много написал о воровских песнях, закончив свое рассуждение весьма мрачной констатацией: "Растлевающее значение их — огромно".
    Другой сиделец, Андрей Синявский, будто не слыша Шаламова, говорит: "Не бойтесь, когда пацаны бацают на гитаре, привалясь к забору, как заправдашная шпана. Не песня заражает: воздух кругом заражен. <…> Но послушаем сначала, как и о чем они поют. И тогда, быть может, нам приоткроются окна и горизонты более широкие, нежели просто повесть о блатной преисподней, лежащие за пределами (как, впрочем, и в пределах) собственно воровского промысла…"
    Синявский, правда, оговаривался, что "политзаключенные сталинской поры (58-я статья), на собственном горьком опыте узнавшие цену блатным, всю эту воровскую поэтику подчас и на дух не выносят". Но тут же и возражал:
    Позднее, в наше время, мне и другим политическим случалось у блатных находить поддержку, интерес, понимание и неподдельное сожаление, что доброе знакомство не состоялось в прошлом. В ответ на упреки за старые надругательства, среди причин конфликта (хитрость чекистов, свой улов, воровское жлобство и пр.), высказывалось и нелестное о советской интеллигенции мнение: да какие же раньше, при Сталине, были политические?! — вчерашние комиссары, лизоблюды, придурки, кровососы с воли… Слышалась и застарелая каторжная вражда простолюдина к барину. Угодил барин в яму? — сквитаемся. Об этом рассказывал еще Достоевский в «Записках из Мертвого дома» — с болью, но без тени враждебности к своим гонителям. Ста лет не прошло… <…> Новые господа вылупились из того же "народа", что и воры; но вели себя, как "суки", лицемерно, криводушно, настырно, ненавистные вдвойне, в "социально-близкой" и вместе в "социально-чуждой" расцветке. <…> И классовая борьба, к концу 30-х на воле, казалось бы, завершенная, с хаотической яростью заполыхала по лагерям.
    Ну, тут много несправедливых слов. Крестьяне, севшие "за колоски", или рабочие, попавшие за прогул, — это вовсе не блатари, и Синявский смешивает понятия, подменяя звериный воровской мир теми людьми, что отнюдь не были профессиональными преступниками с воровскими понятиями.
    А все дело в том, что Шаламов и Синявский — заключенные из двух разных тюремных миров: один из смертного, по сути бессрочного, другой из угрюмого, но все же "вегетарианского". Карнавализация возможна только в вегетарианском.
    Синявский пишет, что "собственно блатной (воровской или хулиганский) акцент и позволил этой стихии на несколько десятилетий сделаться единственно национальной, всеобщей, оттеснив на задний план деревенский и пролетарский фольклор". Он был восхищен вором: "Не следует забывать, что взгляд вора, уже в силу профессиональных навыков и талантов, обладает большей цепкостью, нежели наше зрение. Что своею изобретательностью, игрою ума, пластической гибкостью вор превосходит среднюю норму, отпущенную нам природой. А русский вор и подавно (как русский и как вор) склонен к фокусу и жонглерству — и в каждодневной практике, и, тем более, конечно, в поэтике». И успокаивает тех, кто воспринимает блатную песню чересчур всерьез: "Не пугайтесь! Это он кокетничает. Список загубленных душ в данном случае всего-навсего продолжение костюма, изысканный шлейф, боевое оперение юного денди-индейца. <…> То же относится к сценам убийства. Они лишены буквального содержания и воспринимаются как яркий спектакль".
    Это в 1974 году хорошо было уговаривать не пугаться — потом-то многие увидели, что такое вышедший из углов воровской мир, когда одних выковыряли, как зайчиков, из наследных лубяных избушек, других обложили данью, а общественную больничную и школьную денежку растащили. Это был довольно яркий спектакль, с невеселыми, правда, последствиями.
    Синявский, конечно, понимал, в чем его упрекнут, и заранее отвечал:
    Скажут злорадно: вы бы запели по-другому, когда бы оказались на месте потерпевших. Не спорю. Запел бы по-другому. Но это была бы уже не песня, а печальный факт моей биографии. <…> Блатная песня тем и замечательна, что содержит слепок души народа (а не только физиономии вора), и в этом качестве, во множестве образцов, может претендовать на звание национальной русской песни. <…> Более того, блатная песня (именно как песня) в своем зерне чиста и невинна, как малое дитя, и глубокой, духовной, нравственной нотой, независимо от собственной воли, отрицает преступления, которые она, казалось бы, с таким знанием воспевает. <…> Славен и велик народ, у которого злодеи поют такие песни. Но и как он, должно быть, смятен и обездолен, если ворам и разбойникам дано эту всеобщую песню сложить полнее и лучше, чем какому-либо иному сословию. До какой высоты поднялся! До каких степеней упал!..
    Ну, вот тут-то и содержится некоторая натяжка — никакой "невинности" и "духовной нравственной ноты» я в блатной песне не наблюдаю. Оно, конечно, и хорошо, что воровской фольклор — социальный индикатор, что, исследуя его, можно многое понять о жизни народного низа и все такое. Но с Синявским происходит ровно то же самое, что с чекистами в 1930-х годах, — он повторяет их ментальный ход и видит в блатной среде "социально-близких". То есть если блатной мир противостоит советской власти, если он гоним ею, если вор ненавидит партийца и комсомольца, то и воровская эстетика народна и добра по сути: "Метафизически прокурор злее и отвратительнее подсудимого, пускай и формально прав. Не с прокурорами же нам заодно поносить бедную грешницу"; "Он спрашивает Мурку о мотивах ее предательства, искренне недоумевая: "Что тебя заставило связаться с лягашами и пойти работать в Губчека?" Потому что это не только утрата нравственности, но и конец эстетики — была ангел, а чем стала?"
    Остается ответить лишь на один вопрос: отчего огромную долю этого "блатного пула" составляет еврейский или квазиеврейский фольклор, все эти "Раз пошли на дело / Я и Рабинович" и "На Дерибасовской открылася пивная"? Как получилось, что в роли "национальной русской песни", "слепка души народа" и проч. в какой-то момент оказались "Мурка" и "Купите папиросы", а в роли любимых фольклорных героев — Рабинович и пылкий Арончик с красоткой Розой?
    Дело, видимо, вот в чем. В 1920-х происходило чрезвычайно важное для литературы движение с юго-запада в Москву — именно тогда в столицу переехали Бабель, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров. Разумеется, вместе с большой литературой с юга пришли и поминаемые Ильфом "халтурщики Услышкин-Вертер, Леонид Трепетовский и Борис Аммиаков, издавна практиковавшие литературный демпинг". "Одесский стиль" стал неотъемлемой частью русского языка, как в своем "высоком", так и в сниженном варианте.
    В этом сложносочиненном компоте и варились те песни, о которых пишет Александр Сидоров. А популярности их способствовало, не исключено, не только то, что "полстраны сидело, полстраны охраняло", но и тот еще факт, что упоминаемые Евтушенко врачи, артисты и артистки, а также писатели с атомщиками в значительной доле приходились внуками Енте и раввину.
    В общем, смыслов тут много. Как много пользы в книге, что рассказывает нам об истории русско-еврейско-советско-российского блатного фольклора. Как бы мы к нему ни относились — ведь у еврейского народа достаточно поводов для гордости, кроме сомнительной славы воровских и бандитских песен.
    Статья вышла в газете "Лехаим" и перепечатана Booknik.ru
    Владимир Березин
    22 апреля 2011


    В издательстве "ПРОЗАиК" вышло первое и единственное в своем роде историко-филологическое исследование феномена воровской, арестантской и уличной песни.
    Книга в продаже c 29 сентября 2010 г.
    Много нового, любопытного, веселого, трагического, страшного, нелепого, героического о, казалось бы, давно знакомых и нехитрых по содержанию образчиках блатной лирики.
    В книгу вошли одиннадцать очерков о четырнадцати известных песнях, из которых читатель узнает:
  • как история одного предательства стала уличной песенной классикой ("Мурка");
  • как незатейливая песенка о жулике превратилась в "повесть временных лет» ("Гоп со смыком");
  • как французские гренадеры забрели в Одессу ("С одесского кичмана");
  • как Одесса-мама обокрала Ростов-папу ("На Дерибасовской открылася пивная");
  • как питерский филолог создал блатной шедевр ("Марсель");
  • как чухонские торговцы вошли в историю Гражданской войны; ("Цыпленок жареный");
  • как марш каппелевцев стал песней зон, дворов и подворотен ("Шарабан");
  • как появился "железнодорожно-песенный детектив" ("Постой, паровоз");
  • как слезливый пролетарский романс превратился в веселую песенку грабителей (Босяцкие "Кирпичики");
  • как две еврейские сестрички прославили две уличные песни ("Купите бублички" и "Купите папиросы");
  • как фольклор беспризорников пошел в народ ("Позабыт, позаброшен", "По приютам я с детства скитался" и "Цыц вы, шкеты под вагоном!".
    Можно любить блатные песни, можно брезгливо морщиться при одном их упоминании, но притворяться, что ни разу в жизни не пел (или хотя бы не слышал) "Мурку", "Постой, паровоз» или "Цыпленок жареный" невозможно. Эти жемчужины "низового фольклора» — неотъемлемая часть нашей жизни и культуры. И нашей истории — ведь в них отразилось множество исторических и бытовых реалий периода революции и Гражданской войны, нэпа, сталинской эпохи с её репрессиями и великими стройками, нищетой и стукачеством – и огромным трудовым энтузиазмом, верой в великое будущее...
    Кто-то может посчитать это парадоксальным. Что интересного и нового может сказать об истории какая-нибудь "Мурка" с её незамысловатым, примитивным сюжетом, разбитной "Гоп со смыком", разгульно— бесшабашный "Шарабан"? Некоторым может показаться, что подобные творения "блатного фольклора" отражают лишь ущербный мир уголовников и маргиналов, не имеют ни малейшей художественной ценности, зато щедро пропитаны уголовным мировоззрением и бесчеловечной, антигуманной "моралью" убийц, грабителей, воров.
    На самом деле всё далеко не так однозначно. Возникает резонный вопрос: отчего же тогда эти песни постоянно поются, откуда такая тяга к ним во всех слоях российского общества, в том числе – и среди интеллектуалов, которые, возможно, как никто другой, сделали особенно много для пропаганды и популяризации классического "блата"?
    Интеллигенция поёт блатные песни,
    Поёт она не песни Красной Пресни, —
    писал об этом феномене в 50-е годы Евгений Евтушенко.
    У любой цивилизованной нации существует свой "низовой фольклор" — и существует он НАРАВНЕ с «высокими» образцами народного творчества. Русская уголовно-арестантская песня, отмечает автор книги, на самом деле песня народная, уходящая корнями к песне разбойничьей и каторжанской – оттуда и размах, романтика, юмор, — а от нее в свою очередь, "тянется ниточка и к бардовской песне, какими бы далекими эти явления ни казались».
    "Не зная ничего о произведениях низового фольклора, об их корнях, о том, как они жили в среде блатного и каторжанского народа, как изменялись, какие реалии отражали, почему из уголовного и лагерного мира хлынули в общество, нашли в нем живой отклик и поются до сих пор — так вот, не зная ничего этого, мы лишены возможности глубоко и объективно судить и о нашей российской истории, и о нашей российской ментальности, о национальном характере россиянина", — говорит Александр Сидоров. — А ведь буквально каждая из, казалось бы, "примитивных" уголовных песен, говоря словами Белинского, зачастую является "энциклопедией русской жизни". Она таит в своих текстах огромное количество загадок, историй, анекдотов, реалий быта самых разных эпох, в которых существовала и часто – изменялась.
    Прекрасный тому пример – знаменитая "Мурка", первоосновой которой стала популярная одесская песня о Любке-голубке. Автор прослеживает, как, когда и почему "Любка" превратилась в "Машу", а затем и в "Мурку", а также пытается выяснить основную загадку песни: имелся ли у героини реальный прототип. В России времен Гражданской войны действительно были фигуры, некоторым образом подпадающие под описание Мурки. В их числе – сторонница Петлюры Маруся-Мурка Соколовская; командовавшая полком в армии Махно "Тетка Маруся", или "Черная Маруся"; подхватившая дело погибшего брата-атамана Мария Хрестовая; водившая отряд антоновских повстанцев Мария Косова, известная взрывным характером и жестокостью; анархистка Мария Никифорова… Сам автор отдает приоритет действовавшей чуть позже (1926) Марии Евдокимовой – успешно внедренной в среду матерых уголовников и ставшей бесценным источником информации сотруднице ленинградской милиции.
    С другой стороны, Сидоров рассматривает и такую версию: Мурка — не потому что Мария, а потому что из МУРа. В 20—40-е годы "мурками" называли работников Московского уголовного розыска. Существовала даже поговорка— "Урки и мурки играют в жмурки", то есть одни прячутся, другие ищут. Таким образом, для уголовников имя Мурки стало воплощением гнусности и подлости, которое в их представлении связывалось с коварными "ментами". Но какой в Одессе МУР? А вот какой. В 1919 г. в Одессу из Москвы для укрепления Губчека и милиции был направлен большой отряд "решительных коммунистов», поскольку многие местные кадры оказались замешаны в связях с уголовным элементом. Таким образом, теоретически возможна ситуация, при которой неведомый автор (или авторы) "Мурки" мог использовать имя Мурки для обозначения женщины — агента Московского уголовного розыска, действовавшей в Одессе. Есть и другие, достаточно экзотические версии (например, Амурская "Мурка", согласно которой прототипом героини стала приемная дочь военного губернатора Забайкалья, которая, увлекшись революционным движением, затем органично вписалась в уголовную среду). Есть "Сурка" ("Еврейская "Мурка"). Есть "официальный", подцензурный вариант песни, вышедший в 50-х, на волне оттепели, на грампластинке ленинградской артели «Пластмасс».
    Потрясающе интересна история "Челюскинской Мурки" — переделки знаменитой уголовной баллады применительно к провальной навигации судна ледокольного типа "Челюскин" в 1933-1934 гг. – "Капитан Воронин судно проворонил". "Эта песня показывает, как на самом деле относились граждане СССР к пропагандистской шумихе вокруг спасения действительно отважных людей, которые едва не погибли из-за безответственных, авантюрных действий академика Отто Шмидта, но были спасены ценой неимоверных усилий советских лётчиков, — говорит А.Сидоров. — Всё это было представлено как беспримерный подвиг и высочайшее достижение советского народа. Сам народ подвёл итог своеобразно:
    Денежки в кармане,
    Рожи на экране –
    Вот что экспедиция дала...

    К сожалению, она дала не только это. Есть основания полагать, что талантливый поэт Павел Васильев был уничтожен именно из-за «Челюскинской Мурки», которую, подвыпив, исполнил в Кремле перед высшим руководством страны. Вообще же за "Челюскинскую Мурку" в лагеря угодило немало людей. Впрочем, преследованиям подвергались и те, кто выказывал интерес к "Мурке" "классической".
    Не менее примечательна известная песня "С одесского кичмана":
    С одесского кичмана
    Сорвались два уркана,
    Сорвались два уркана тай на воооолю, —

    пел в конце 20-х годов Леонид Осипович Утёсов. Но песня родилась значительно раньше, хотя многие утверждают, что она была написана для спектакля Якова Мамонтова "Республика на колёсах" (1928) популярным в то время сочинителем романсов поэтом Борисом Тимофеевым. На самом деле в основе "Кичмана" — стихотворение Генриха Гейне "Два гренадера":
    Во Францию два гренадера
    Из русского плена брели...
    Перевод романса сделал в XIX веке поэт некрасовской школы Михаил Михайлов, и романс пользовался в русской обществе бешеной популярностью, а сама песня "С одесского кичмана" существовала задолго до революции и уж точно – задолго до спектакля "Республика на колёсах". Её ноты для голоса записал в 1924 году в Тифлисе Михаил Феркельман (Ферри Кельман) с пометой – "старая бытовая песенка». Кстати, Феркельмана до сих пор исследователи пишут автором мелодии, хотя он – лишь аранжировщик народной музыки.
    Так вот, народ российский ещё в первую мировую войну сделал свою версию "Двух гренадеров" — на мотив "Кичмана". Существовала она в самых разных вариантах и постоянно изменялась в соответствии с последующими войнами – "Шли два героя с германского боя", "Шли три героя с польского боя", "Шли три армейца на финскую границу" и т.д. И везде текст примерно одинаков: обращение одного из бойцов к другому с просьбой похоронить его с оружием:
    Товарищ, товарищ, болят мои раны,
    Болят мои раны тяжело.
    Одна засыхает, другая нарывает,
    А с третьей придется умереть...

    В общем, Тимофеев просто создал свою версию уже известной песни.
    Но мало кто знает, что в спектакле звучало несколько иное начало – "С вапнярского кичмана сбежали два уркана" (Вапнярка – небольшая узловая станция-село по дороге Одесса—Киев). Почему вдруг Тимофеев решил изменить маршрут уголовников? И на этот счёт существует любопытнейшая версия, связанная с легендарным одесским бандитом Мишкой Япончиком.
    Об этом и о многом другом читатель также узнает из настоящего исследования. Например, о том, почему и как Утёсову разрешили записать его "босяцкие песни" в начале 30-х годов – именно в то время, когда широким фронтом развернулась борьба против "пошлости" и "мещанства" в советской музыкальной культуре? Действительно ли челюскинцы на кремлёвском приёме у Сталина плясали в унтах на столах под "Одесский кичман", заказанный самим "отцом народов"? Как благодаря Василию Сталину "Одесский кичман" стал боевым гимном известной эскадрильи, запечатлённой в фильме "В бой идут одни старики"?
    Еще более любопытен с точки зрения истории, связи с народной песенной культурой, русским и российским фольклором уголовный эпос "Гоп со смыком", имевший, возможно, рекордное число переделок. Например, "Дипломатический Гоп", возникший перед Второй мировой войной и затем победно прошагавший по всем фронтам. До сих пор возникают и исполняются "солдатские", "медицинские", "геологические", "студенческие" и другие варианты "Гопа".
    По словам Александра Сидорова, за пределами книги осталось ещё столько песенных уголовно-арестантских и уличных шедевров, что им можно посвятить ещё как минимум три-четыре объёмных тома.
    Александр Сидоров — журналист, писатель, поэт, филолог, исследователь уголовно-арестантской субкультуры России и СССР. Автор многих книг и исследований, в том числе двухтомной "Истории профессиональной преступности Советской России", "Словаря блатного и лагерного жаргона (южная феня)", "Тюремных баек", этимологических очерков "Жемчужины босяцкой речи" и др.
    Скандальную популярность исследователю принёс сборник переводов мировой поэтической классики на блатной жаргон – "Мой дядя, честный вор в законе" под псевдонимом Фима Жиганец.
    Живет в Ростове-на-Дону.
    Музей Шансона

    Александр Сидоров, писатель и коллекционер "блатного" фольклора, уже много лет собирает любопытные факты, связанные с историей появления известных уголовно-арестантских и уличных песен ХХ века. Эти песни, особенно такие знаменитые, как "Мурка", "Постой, паровоз" и "Цыпленок жареный", давно стали "русскими народными", это подлинные явления нашей культуры. Автор рассказывает о значении жаргонных выражений, объясняет исторический контекст бытовых реалий и тем самым открывает нам интереснейшие страницы советской эпохи. А кроме того, приводит массу подробностей об авторах музыки и слов, исполнителях и героях уличных шлягеров. Кто бы мог предположить, что музыкальной основой песни о пивной на Дерибасовской было аргентинское танго "El Choclo", а у текста "Кирпичиков" и официозного "Марша авиаторов" – один и тот же создатель?
    PSYCHOLOGIES №56, 17 Января 2011

    Автор книги не новичок в этой теме. Филолог Александр Сидоров (иногда он использует творческий псевдоним Фима Жиганец) довольно давно изучает «блатняк» и уголовно-арестантскую субкультуру. На его счету несколько серьезных исследований. Таких, например, как "Жемчужины босяцкой речи. Тюремные байки" (1999) и двухтомник "Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности в Советской России".
    В нынешней книге собраны, как сказано, жемчужины "низового фольклора". То есть в сравнении с томами, посвященными профессиональной преступности, книга о песенках – это забава какая-то. Причем своевременная.
    "Блатняк" сейчас популярен. Клубные музыкальные группы себе славу делают, задорно исполняя блатные песни. Офисно-интеллигентная публика с восторгом подпевает и подтанцовывает под "Мурку" или, скажем, под "Купите бублички!". Текст-то забавный, аранжировка веселая... А в смысл мало кто вникает.
    Вот Сидоров-Жиганец вник. Каждая глава книги – история песни, биографии героев (!), легенды, которые вокруг этих песен существуют, и прочие "вкусности". Странно или нет, но блатные песни (те, что хорошо сочинены) – отличный материал для историков и этнографов. Время, место, особенности момента в них описаны весьма точно. Например, "Купите бублички!" в оригинале – отличный, пусть и однобокий портрет нэповской Москвы. А уж сколько раз историю про торговку бубликами переиначивали... Однажды, уже после Второй мировой войны, появился даже перевод на идиш, где курящая частная торговка превратилась в томную напуганную даму, которая ищет душевного тепла. Санкт-Петербургские ведомости, Выпуск № 233 от 10.12.2010

    Владимир Паперный российскому читателю известен прежде всего книгой "Культура Два". "Придумать" и ввести в гуманитарное (а может, и не только гуманитарное) исследование новые термины удается далеко не каждому. Владимир Паперный один из тех, кому это удалось. Культура-1, культура-2 - понятия давно утвердившиеся.
    Зимой 1979 года я был участником экспедиции Никиты Ильича Толстого в Полесье. Среди тех, кто отправился вместе с нами, был и Владимир Паперный. Поехал он в качестве фотографа и в ходе пребывания в замечательном крае увлеченно фотографировал не только деревенские избы, полесских стариков и старух, но и образцы советской архитектуры: магазины, клубы, кинотеатры. Последнее тогда, я помню, вызывало недоумение - зачем ему понадобились эти уродцы?
    Впоследствии книга "Культура Два" многое объяснила.
    Сосуществование старого, архаичного и советского, впрочем, легко было наблюдать не только в архитектуре. В красных углах рядом с иконами красовались портреты членов Политбюро. Старики еще помнили полесские песни и былички, приметы и поверья. А молодое поколение с радостью показывало альбомы и песенники с образцами творчества совершенно иного рода: советскими сентиментальными романсами и улично-эстрадными песнями 70-80-х годов.
    Понятно, что это размывание, изживание архаики началось не в советское время, а еще до революции. Но именно советское время, утверждавшее казарменно-барачный, лагерно-тюремный быт, давало ход, способствовало распространению и расцвету низкого песенного жанра.
    Именно этому жанру посвящена книга Александра Сидорова "Песнь о моей Мурке: История великих блатных и уличных песен", вышедшая в издательстве "ПРОЗАиК". Более того, речь в ней идет о всем известных произведениях: "Мурка", "С одесского кичмана", "Гоп со смыком", "Марсель" ("Стою я раз на стреме"), "Васька-шмаровоз" и др. В книге Сидорова каждая песня обретает историю и выясняются, между прочим, замечательные вещи.
    Ну, например, песня "С одесского кичмана" скорее всего переделка знаменитого стихотворения Гейне (в переводе Михайлова) - "Во Францию два гренадера / Из русского плена брели", а "Васька-шмаровоз" (с его знаменитым началом - "На Дерибасовской открылася пивная") - ни к Дерибасовской, ни к Одессе вообще отношения не имеет. Изначально вместо Дерибасовской была Богатяновская и пелось в песне не об Одессе, а о Ростове.
    Но не менее замечательно и другое. Десятилетиями передаются эти песни, как мантры, как своего рода песенные мифы, каковыми они на самом деле и являются. Они создавали архетипическую основу, почву, на которой вырастала особая культура. Какая именно - это уже другой вопрос. Но она вполне может претендовать на звание Культуры Три.
    Известия. Неделя.Книги Николай Александров, 3 декабря 2010 г.

    "Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая,
    Здравствуй, моя Мурка, и прощай!"

    Да-да, не удивляйтесь речь идет о той самой блатной песне. А еще "Гоп со смыком", "С одесского кичмана", "На Дерибасовской открылася пивная" и т.д. Александр Сидоров сделал Мурку со товарищи предметом серьезного научного исследования. И оказалось, что и Мурка, и Гоп со смыком - зеркало нашей истории.
    "Песнь о моей Мурке" - чтение увлекательное. Оказывается, Мурка - не миф. У нее прототипов - хоть отбавляй. Например, проститутка-сексотка Вера Гребенникова. Или ее коллега по первой древнейшей Дора Явлинская. Или женщина-легенда Мария Никифорова: "Пересказывать подробно деяния Марии Никифоровой мы не будем: это - тема отдельной книги. Здесь и установление Советской власти в Крыму, и бои с отрядами крымских татар, и зверские расправы над мирным населением в Севастополе и Феодосии, противостояние большевикам и сражения с немецкими войсками", - пишет Александр Сидоров.
    Да и Мурка ли вообще? Автор предлагает и другие варианты - Любка, Сурка. И у каждой - свои прототипы со своими захватывающими историями.
    "Гоп со смыком" - отдельная песня. Во всех смыслах. Ее исторические корни Александр Сидоров ищет (и находит) в Киеве и ... в творчестве Франсуа Рабле.
    Но самое поразительное открытие, на мой взгляд, касается легендарного утесовского "С одесского кичмана": "... основой и для мелодии, и для текста "Кичмана" послужили солдатские и казачьи фольклорные песни. Но и они родились не на пустом месте! Их первоисточник - романс на стихи русского поэта 19 века Михаила Михайлова "Во Францию два гренадера из русского плена брели" ( перевод из Генриха Гейне)", - небезосновательно утверждает Александр Сидоров.
    Говорят, что какая жизнь - такие песни. "Песнь о моей Мурке" увлекательно рассказывает о том, какая же это жизнь.
    Tata.ru/ женский online журнал/07 декабря 2010

    Александр Сидоров — ростовский теоретик и историк профессиональной преступности Советской России и уголовно-арестантской субкультуры России и СССР, кроме научных работ, издавший под псевдонимом Фима Жиганец сборник переводов мировой поэтической классики на блатной жаргон "Мой дядя, честный вор в законе" (Ростов-на-Дону: Феникс, 1999).
    В новой книге — одиннадцать очерков по истории основного корпуса классики "русского шансона", или блатного фольклора, который, кроме "Мурки", составляют "Гоп со смыком", "С одесского кичмана", "На Дерибасовской открылася пивная"; "Марсель"; "Цыпленок жареный", "Шарабан", "Постой, паровоз", "Кирпичики", "Купите бублички", "Купите папиросы", "Позабыт, позаброшен", "По приютам я с детства скитался", "Цыц вы, шкеты под вагоном!"…
    Кстати, есть ли прототип у Мурки — так и остается загадкой. Претенденток много: петлюровка Соколовская, махновка Черная Маруся, анархистка Никифорова и еще с десяток Марий, автор выбрал из них ленинградскую чекистку середины 20-х Евдокимову, внедренную в уголовную среду.
    Дни и книги Анны Кузнецовой
    Знамя, №12, 2010. Журнальный зал


    ЭПОС МАЛОГО МИРА
    Да, эти песни не идеальны. Они частенько не дружат с рифмой, пропагандируют секс насилие, кражи со взломом и жестокое обращение с жареными цыплятами, формируют в сознании наивного подростка положительный образ девушки, пьющей политуру заместо кваса, — но давайте не будем притворяться, что их нет. Это так же глупо, как считать, будто Днепропетровская гидроэлектростанция была, а кричащего пузыря "уйди-уйди" не было. И это даже не самое удачное сравнение. О том, какой вклад внес вышеозначенный пузырь в массовую отечественную культуру и как он повлиял на культуру немассовую, мы навскидку можем сказать немного (кроме того, конечно, что на нем изображали Чемберлена). А вот влияние на культуру низового фольклора — уличных, уголовно-арестантских, босяцких песен, несомненно, одна из самых интересных и ярких граней истории советского универсума. И российского тоже — ведь знаменитые "блатные" песни XX века благополучно продолжают жить, и мы снова и снова просим кондуктора нажать на тормоза, кричим от имени Гопа со смыком "Ха-ха!" и горестно недоумеваем, чем же это Мурке плохо было с нами. Частенько не задумываясь о том, откуда у поездного кондуктора такие полномочия, кто, собственно, такой этот Гоп, и еще много о чем. А вот журналист и исследователь уголовно-арестантской субкультуры Александр Сидо¬ров обо всем этом задумался очень серьезно.
    В составивших "Песнь о моей Мурке" очерках представлены биографии "Мурки", "Гопа со смыком", "С одесского кичмана", "На Дерибасовской открылася пивная", "Марсели", "Цыпленка жереного", "Шарабана", "Постой, паровоз", босяцкой версии "Кирпичиков», а также гимнов кризисно-розничной торговли "Купите бублички» и "Купите папиросы" и самых знаменитых представителей фольклора беспризорников — "Позабыт, позаброшен", "По приютам я с детства скитался" и "Цыц вы, шкеты под вагоном!". Одно только установление авторов и приблизительного времени создания песен — натуральный детектив с тайниками, погонями и чуть ли не перестрелками. Когда же дело доходит до содержания, перед читателем разворачивается... да по сути история отечественная как есть — большая и маленькая. Помимо увлекательного исследования о возможных прототипах Мурки и ответа на проклятый вопрос — зачем жареный цыпленок пошел по улицам гулять? — Александр Сидоров проясняет еще множество замечательных неясностей, туманностей и просто интересных деталей, как-то: почему Гоп после смерти попадет на Луну, зачем бежала из-под Самары веселая шарабанщица, и куда едет паровоз с кондуктором и тормозами. В общем, раздолье для любопытного слоненка.
    Как во всяких уважающих себя биографиях, тут не обходится без шокирующих разоблачений. Вдохните. Великолепная пивная, где "были девочки — Маруся, Роза, Рая, и гвоздь Одессы — Степка-шмаровоз", никогда не открывалась и не закрывалась на Дерибасовской, а стояла на улице Богатяновской в Ростове (как и с каким приключениями она перебралась в Одессу-маму — отдельная история). И беглые урканы, так и не сумевшие понять, за що ж они стрыждали, бежали изначально не с одесского кичмана, а совсем из других мест, и были они изначально совсем не урканами. А шедевр ирошпиономанской баллады "Марсель" и вовсе написал филолог-литературовед Ахилл Левинтон. И тоже изначально не про урку — уголовники "Марсель" просто позаимствовали и чуть видоизменили. "Песнь о моей Мурке" вообще хорошо порекомендовать нервным защитникам великой нашей культуры, вечно порывающимся защищать ее, чистую и беззащитную, от тотальных криминализации, маргинализации, люмпенизации и других страшных ций, которые так и норовят оккупировать, подменить ценности, поглотить и уничтожить. Не надо нервничать и высматривать на горизонте войска Тьмы — настоящие взаимоотношения криминальной и некриминальной культур гораздо сложнее и интереснее. И не страшные они, а гармоничные, как и все естественные природные процессы. Герои очерков Сидорова рождались не из жутких черных бездн уголовной души, а из сложного переплетении тем, жанров, традиций и времен. Поэтому ничего удивительного в том, что в прямых предках у "С одесского кичмана" обнаруживается романс "Из Франции два гренадера...", а "Гоп со смыком" окзывается этаким заблудшим-загулявшим родственником "Повести о бражнике".
    "Песнь о моей Мурке" — книга полезная, после нее даже случайно залетешее на улице в ухо "Муси-пуси" уже не заставляет так содрогаться. В конце концов, может, пройдет лет сто — и на эти слова и звуки найдется свой исследователь-любитель познавательных прогулок по малым мирам?
    Книжное Обозрение, №25 (2295), ноябрь, 2010
    Мария Мельникова


    ...Речь идет о всем известных песнях: "Мурка", "С одесского кичмана", "Гоп со смыком", "Марсель" ("Стою я раз на стреме…"), "Васька-шмаровоз" и др. Передаются они вот уже десятилетия, как мантры, как тексты без комментариев, как своего рода песенные мифы, не допускающие ни аналитики, ни исторического исследования.
    В книге Сидорова каждая песня обретает историю (появление, авторство, бытование, пародии и варианты, прототипы героев), и выясняются замечательные вещи. Ну, например, песня с "Одесского кичмана" скорее всего переделка знаменитого стихотворения Гейне (в переводе Михайлова) – "Во Францию два гренадера Из русского плена брели", а "Васька-шмаровоз" (с его знаменитым началом – "На Дерибасовской открылася пивная") – ни к Дерибасовской, ни к Одессе вообще отношения не имеет.
    Изначально вместо Дерибасовской была Богатяновская, и пелось в песне не об Одессе, а о Ростове.
    Эхо Москвы. Передачи.Книжечки. (Пятница, 12.11.2010)

    "Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая,
    Здравствуй, моя Мурка, и прощай!"

    Скажите честно, глядя в глаза, ну ведь изредка мурлыкаете себе "Мурку" под нос?
    Мой любимый момент песни, это кульминация, расправа с предательницей. Здесь, как кажется мне, все воедино взвивается в высочайшем штопоре. Любовь, предательство, жизнь, смерть, боль, прощение, грусть … Все что было до – напряженный детектив, кто же "зашухерил всю нашу малину"? После – элегия на тему, как уркаганы поплатились за месть. Черт побери, но "Мурка" не хуже шекспировских драм и прекрасный материал для экранизации. Переведите ее только, пожалуйста, Скорцсезе.
    История народного творчества – история народа. И если копаться в эпическом фольклоре считается благородным и академическим, то, отчего-то исследованию низовой культуры, априори, приписывают не высокие оценки. Благодаря чему, отважный исследователь, на мой взгляд оказывается в выигрыше. На "поле" у него не так много конкурентов, а потому "розетские камни" то там, то здесь, успевай собирать.
    Александр Сидоров известный филолог, прославившийся своими изысканиями на ниве "блатной культуры". Кто-то, возможно, уже читал его статьи, посвященные тюремному фольклору, кто-то, думаю, улыбался знаменитым переложениям классики на феню:
    Жужжать иль не жужжать?
    Во, бля, в чем заморочка!
    Не в падлу ль быть
    отбуцканным судьбой
    Иль все же стоит дать ей оборотку,
    Мясню захороволить
    и непруху
    Расшлепать?

    В книге "Песнь о моей Мурке" Сидоров в популярной манере рассказывает об истории возникновения и трансформациях известных уличных песен. Но что самое главное и интересное – это то множество историй, которые связаны непосредственно с песнями, а так же детально описанный исторический фон, на котором "мелодии" подворотен и появились. Правда, думаю, многие сразу поймут, что другого пути у автора и быть не могло. Т.к. исследовать народное творчество, а особенно с целью найти автора – дело нелегкое. Так и Сидоров подробно излагая гипотезы о возможном авторстве все же редко приходит к единому и окончательному мнению. Но песнь-то о другом…
    Песнь о том, в какой стране, в каких условиях, в какой среде и благодаря чему появлялись те или иные песни. Гражданская война и эпидемия беспризорничества, гастроли иностранных певичек и белая эмиграция, зарождение воровского закона и нэп. Легко заметить, что генезис песен, о которых рассказывает книга, относится к периоду конца XIX – начала XX веков. Однако, то тут, то там эти временные рамки расширяются, т.к. песня, как элемент народной культуры живет и продолжается.
    В книге Сидоров рассказывает о "Мурке", "Гоп со смыком", "С одесского кичмана", "На Дерибассовской открылася пивная", "Марсель", "Цыпленок жаренный", "Шарабан", "Постой, паровоз", "Кирпичики", "Купите бублички", "Купите папиросы", "Позабыт позаброшен", "По приютам я с детства скитался" и "Цыц вы, шкеты, под вагоном!" Последние три относятся к культуре беспризорников, исследованию которой можно было бы посвятить отдельный том, о чем автор сразу предупреждает. Забавно, что издатель даже пошел на встречу и попытался уважительно отнестись к этому куску. Чтобы не увеличивать страничный объем книги, просто уменьшили размер шрифта, благодаря чему статья, посвященная беспризорникам вошла в достаточно подробном виде.
    Книга "Песнь о моей Мурке" читается удивительно легко. Притом, каждая страница все сильнее и сильнее увлекает читателя. В первую очередь потому, как мне кажется, что это даже не занятное культурологическое исследование, но яркий и детальный портрет эпохи. Причем, что особенно важно портрет этот не стоящий особняком в галерее времен, но тот, на который необходимо обратить пристальное внимание. Он [портрет] как будто изображение нашего не такого далекого предка, т.е. смотрим мы и подмечаем отчего-откого у нас такой нос, уши, экстерьер, так сказать. Довольно часто, во время чтения, я ловил себя на мысли о невероятности всего того, о чем рассказывается в книге. Кажется, что только руку протяни – все это не просто рядом, но всем этим наследием мы живем и по сию пору. И все это нашло свое отражение в песне.
    Сергей Корнеев, обозреватель журнала "Ровесник" (Живой Журнал, 08 ноября, 2010)

    Александр Сидоров собрал в одной очень эмоциональной книге историю великих блатных и уличных песен.
    В качестве популярной работы эта книга вполне имеет право на существование. В качестве научной у нее нет никаких шансов на серьезное отношение. Во-первых, автор невероятно эмоционален. В предисловии в полемическом задоре Сидоров прицепился к статье Марка Захарова в «Московском комсомольце» от 16 января 2003 года, в которой режиссер напал на уличные песни и в частности на "Мурку". Сидоров с пеной у рта отстаивает право на серьезное изучение блатных видов искусства, в чем, в общем-то, и так никто не сомневается. Более того — на эту тему давно уже написаны тома.
    Во-вторых, безусловно, любопытно узнать о возможных прототипах Мурки или происхождении песни "Гоп со смыком", но развернутые комментарии, которые автор приводит к каждой редакции песни, не выдерживают никакой академической критики. Скажем, он начинает доказывать, что песня "Марсель" (еще она называется "Жемчугу стакан") не народная, а вполне себе авторская. И написал ее филолог и переводчик Ахилл Григорьевич Левинтон. И приводит письменные свидетельства двух его знакомых. Строго говоря, такие источники хороши для высказывания версии. Но чтобы и впрямь атрибутировать этот текст Левинтону, неплохо бы найти рукопись или хотя бы указать, что она не сохранилась. Впрочем, как уже было сказано, в качестве ненавязчивого введения в историю отечественной блатной песни эта книга вполне годится.
    Time Out, 25 октября 2010
    Нина Иванова


    История отечественной блатной песни.
    В центре книги рассказ про "Мурку", но не ею единой сыт читатель. Автор, правда, излишне влюблен в свой сюжет и постоянно бросается защищать любимый жанр от нападок. Порой он в своей адвокатской деятельности слишком далеко заходит; впрочем, тему он явно знает. К безусловным достоинствам книги следует отнести подробный рассказ про всех возможных претенденток на роль прообраза Мурки, а также множество до колик смешных вариаций известных песен, среди которых матерное изложение истории Второй мировой войны на мотив песни "Гоп со смыком".
    Русский репортер, 42(170), 28 октября 2010

    Мурка ка-ра-вавая лежит
    История блатняка, гопников, Дерибасовской, которая вовсе и не Дерибасовская, потому что в Ростове, а не в Одессе и пр.

    В принципе, все ясно уже из названия книжки. Я только расшифрую "и др.": Сидоров рассказывает также о песнях "На Дерибасовской открылася пивная", "Марсель", "Шарабан", "Кирпичики", "Купите папиросы", "Позабыт, позаброшен", "По приютам я с детства скитался" и "Цыц, вы, шкеты под вагоном!".
    Конечно, возникают вопросы, упреки, капризы. А где, дескать, та песня, а почему не рассказано "об вон той"? Все нормально, товарищи, не паниковать, нельзя объять необъятное и т.д. Что выбрал, то и выбрал. Может, кстати, и продолжение напишет. Да, если честно, из каждой главы можно книжку сделать (и не одну). Мне подобный подход, признаюсь, нравится. Я за то и люблю, скажем, Сигизмунда Кржижановского. Ну вот, чтобы не быть голословным, пример: автор пишет об одном из возможных прототипов героини песни "Мурка" Марии Никифоровой: "...Затем в 1905 году становится анархисткой-террористкой. Маруся оказывается в рядах группы "безмотивников", теоретики которой истребляли всех, кто имеет сбережения в банках... В 1909 году Мария в Нарымской каторге поднимает бунт и бежит через тайгу к Великой Сибирской магистрали. Затем – Япония, США, Испания (где анархистка ранена при нападении на банк), Франция. Здесь Мария сходится с богемой... Мария попадает в тюрьму по приказу уездного комиссара Временного правительства. В ответ почти все предприятия города объявляют забастовку... Маруся решила провести террористический акт против Ленина и Троцкого на пленуме ЦК партии в Москве... На октябрьские праздники 1919 года бойцы Никифоровой закладывают динамитные шашки в систему канализации Кремля, но чекисты раскрывают планы организации, арестовывают многих террористов, а Мария с мужем, польским анархистом-террористом Витольдом Бжестоком, бежит в Крым, рассчитывая оттуда перебраться на Дон, чтобы взорвать ставку Деникина..." Не могу далее продолжать, нет ни физических, ни духовных сил – какая же у людей жизнь-то интересная была.

    Но немного об авторе. Александр Сидоров (псевдоним Фима Жиганец) – журналист и писатель, поэт, исследователь уголовно-арестантской субкультуры России и СССР, автор книг "История профессиональной преступности Советской России", "Жемчужины босяцкой речи", "Мой дядя, падло, вор в законе… Классическая поэзия в блатных переводах", "Классические блатные песни с комментариями и примечаниями Фимы Жиганца", "Кошачья азбука. Стихи для детей" и др.
    Книжка Александра Сидорова не столько сборник историй, сколько собрание версий и предположений. Вот, скажем, вернемся к той же "Мурке". Первоначально ее, судя по всему, звали Любкой. Даже в некоторых вариантах рифма напрашивается. Не Мурка, а именно Любка. Даже у поэта Смелякова есть Любка – Любка Фейгельман (там очевидные аллюзии на песню). А еще была еврейская Мурка, челюскинская Мурка. Даже Умка из мультфильма тоже оттуда, в общем-то.
    Теперь – телеграфно – хоть несколько фактов. "Прибыла в Одессу банда из Амура". Есть версия, что – "из-за МУРа". Действительно, многие коммунисты при белых прятались у уголовников, а потом – были "благодарны". Пришлось вызывать специалистов их Московского уголовного розыска. "На Дерибасовской открылася пивная". На самом деле, на Богатяновской, не в Одессе, а в Ростове-на-Дону. А музыку написал аргентинский композитор Анхель Виллольдо. Ее даже – с другими словами – пел Армстронг. Источник песни "С одесского кичмана" – солдатские и казачьи военные песни. "Но и они родились не на пустом месте! Их первоисточник – романс на стихи русского поэта XIX века Михаила Михайлова "Во Францию два гренадера из русского плена брели"..." Самое удивительное. В одном из вариантов "Кичмана" упоминается Леонард Пелтиер, лидер Движения американских индейцев. Не знаю, как вы, а я его помню. Он до сих пор сидит. "Следующее слушание может быть проведено только в июле 2024 года, когда Пелтиеру будет 79 лет".
    Самая интересная (на мой, атеиста, разумеется, взгляд) глава – про песню "Гоп со смыком". Я бы всю ее – не песню даже, а главу – привел. Но не буду. Сами читайте. Скажу лишь, что Иуда – по песне – второй после Бога, живет в раю. Про Иисуса сказано гораздо позже – после Ивана Предтечи, Фомы Неверного, Петра и Павла. А фраза "гадом буду, не забуду, покалечу я Иуду" – значит, что персонаж песни собирается Иуду (как и Бога, кстати, и всех прочих) ограбить. "Покалечить, окалечить – здесь: ограбить, обобрать". Ну и собственно "гоп", откуда и гопники. ГОП – Городское общество призрения в Петербурге и Городское общество пролетариата в Петрограде (Лиговская, 10/12).

    По сути, мне в книжке Сидорова только предисловие не понравилось: слишком много ненужной (на мой, конечно, взгляд) полемики. Полемики о, собственно, блатной или, если хотите, "блатной" песне. Со статьей Марка Захарова, со стихотворением Евтушенко. Особенно Евтушенко. Лучший – здесь даже глупо писать "на мой взгляд", ибо "общеизвестные факты не нуждаются в доказывании" – исполнитель блатных песен Аркадий Северный (о нем, кстати, немало в книге, что более чем правильно) – пел песни на стихи Евтушенко. Вспомните хотя бы "Балладу о стерве". Здесь, правда, отдельная тема, но не могу удержаться. Вознесенского Северный не пел. А вот Сашу Черного пел. И Николая Старшинова пел. Ну да ладно.
    Есть, конечно, полемика и в самой книге, но там все же более или менее по делу, отрабатывая, так сказать, версии. В аннотации Сидоров назван "филологом", я данный термин считаю обидным, поэтому не назвал автора "филологом" – и вот почему. Сидоров признает свои ошибки, неточности. Спокойно пишет – я о том-то и том-то тогда не знал, поэтому и написал – "песня народная", к примеру. "Филологи" (специально беру в кавычки, чтобы морду не набили, ведь есть же и филологи) на такое, мне кажется, не способны.
    В общем и целом. Очень хорошо, но очень мало.
    Скажете, тема мелкая? Кто сейчас помнит и песни и того же Аркадия Северного? Да. Возможно. Все уничтожается проклятым социумом и временем, именно поэтому, полагаю, книжка Сидорова очень нужна, полезна, отчасти даже спасительна. По сути, ведь и Северный был сберегателем фольклора, народного искусства. Минувшим летом, между прочим, ему наконец-то поставили памятник в родном Иванове. Мы туда специально ездили – посмотреть и выпить. Посмотрели и выпили.
    Лучше Северного я исполнителя песен не знаю.
    От Сидорова жду – ну, наверное, хотя бы продолжения.
    Ну и о заголовке. В одном из вариантов "Мурки":
    Выстрел раздался, легавые прибежали,
    Мурка ка-ра-вавая лежит...
    У меня опять нет слов.

    Евгений Лесин
    НГ EX LIBRIS, 28 октября, 2010



    Выбор Лизы Биргер
    ...Увлекательнее всего в книге не рассуждения о причинах коммерческой успешности блатных песен, а собственно исследование их этимологии и развития. К примеру, "На Дерибасовской открылася пивная" изначально была ростовской песней, и вместо главной одесской улицы в ней упоминалась ростовская Богатяновская. Урканы в "С одесского кичмана" бежали на самом деле не из Одессы, а в Одессу. На Великой Отечественной войне у Утесова кичман уже стал берлинским, а в последнем своем рождении он и вовсе оказался техасским. Ну и самая большая глава посвящена, конечно, "Мурке". Поскольку реинкарнаций "Мурки" существует величайшее множество, автора занимает здесь скорее процесс становления героини. Как она сначала была Любкой, как на ней появилась кожаная тужурка, почему, как и с какими подробностями приходилось ей умирать. И хотя никаких новых горизонтов для чтения и исполнения блатняка Сидоров перед читателем не открывает — какие там вообще могут быть новые горизонты,— исследование его весьма добросовестно, и этого довольно.
    Журнал "Weekend" № 41 (187), 22 октября 2010

    Русская народная блатная хороводная
    В магазинах появилась уникальная книга "Песнь о моей Мурке" - о блатных и уличных песнях

    И "Мурку", и "Купите бублички", и "Постой, паровоз", и "Цыпленка жареного" слышал каждый, кто живет в России, - в такси, на улице, от репрессированного деда-прадеда, махнувшего стопку в день рождения. Нравятся нам такие песни или нет, но с тем, что это пласт русской культуры, причем такой суровый, железобетонный, с колючей проволокой по бокам и сверху, не поспоришь, да. И вообще, представьте, как в свое время князья от пушкинского "Графа Нулина" нос воротили: "Индейки с криком выступали Вослед за мокрым петухом; Три утки полоскались в луже; Шла баба через скотный двор Белье повесить на забор..." Поэтому не исключено (в натуре!), что скоро ту же воровскую "Мурку" мы услышим с оперной сцены. Ну не будем отвлекаться на грустное... Тем более что, например, песенка "Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя" часто нравится очень хорошим людям, а вот доктор Лектер, наслаждаясь Бахом, закусывал, между прочим, чужими мозгами - и ничего. Нет тут никакой логики.
    Так вот. У каждой из этих блатных баллад, уходящих корнями в разбойничий фольклор, есть своя история, потому что на пустом месте такое не рождается. Эти истории собрал в свою книгу Александр Сидоров, журналист, писатель и большой специалист по "каторжной" субкультуре.
    "Мурка"
    История предательства

    "Как узнать скорее, кто же стал шалавой, Чтобы за измену покарать?"
    Одесская версия
    Основой "Мурки" стала одесская песня о Любке-голубке - она появилась в начале 20-х годов прошлого века. А прототипом Любки-Мурки стала чудовищная женщина-палач Дора. В Одессе ходила легенда о ее зверствах. Она вырывала своим жертвам волосы, отрубала конечности, отрезала уши, выворачивала скулы и так далее. За два месяца службы в ЧК Дора расстреляла 700 с лишним человек. На самом деле эта легенда наполовину придумана переметнувшимся в белую контрразведку чекистом Вениамином Сергеевым (в реальности его звали Бенедетто Гордон). С его легкой руки в 20-х годах об этом было сляпано "документальное" кино, где играла его же жена Дора Явлинская. Эту фантастическую парочку провокаторов потом расстреляли. Но!
    Существовала и другая Дора, она же Вера Гребенникова - сексотка-проститутка, в 1919 году выдававшая ЧК скрывавшихся офицеров, с которыми перед этим занималась любовными утехами... Она обрекла на смерть несколько десятков человек. Обе Доры в конце концов слились в одно и то же лицо и стали для одесситов символом коварства и гнусности.
    С другой стороны, имя Мурка (дериват имени Мария) могло пойти от целого ряда выдающихся бандиток на юге Украины в Гражданскую войну. Под Киевом воевала вдова атамана Маруся Соколовская. На Полтавщине вгонял всех в страх конный отряд Черной Маруси. Была еще разбойница Мария Хрестовая, девушка необычайной красоты. А в Харьковской губернии "зажигала" атаманша Мария Косова. Все перечисленные Маруси с разной степенью близости дружили с Махно. Вот такие совпадения.
    Ленинградская версия
    Но в 1926 году на "арену цирка" выходит Мария Евдокимова (она же Маруся Климова в появившемся позже знаменитом припеве) - сотрудница ленинградской милиции, внедренная в осиное гнездо матерых уголовников - трактир "Бристоль". Девушка выдавала себя за хипесницу (женщину, которая предлагает секс-услуги, а затем вымогает у клиента деньги при помощи "внезапно появившегося мужа"). В "Бристоль" она попросилась "затихариться", а сама держала там "ушки на макушке" и быстро вычислила и бандитских главарей, и "наседку" в милиции. В результате угрозыск провел грандиозную облаву. Автор книги считает, что Любка-голубка превратилась в Мурку в честь именно этой чекистки - история гремела на весь Ленинград.
    Московская версия
    В 20 - 40-е годы "мурками" называли работников Московского уголовного розыска (МУР). Существовала даже поговорка "Урки и мурки играют в жмурки". Понятно, что для уголовников имя Мурки символизировало гнусность, подлость и "ментовское коварство". "А при чем здесь Одесса?" - спросите вы. А при том, что агенты МУРа попали в город с командированным туда в 1920 году Максом - Менделем Абелевичем Дейчем. Он одновременно состоял и в московской ВЧК, и в Главмилиции, поэтому ему на подмогу и были отправлены муровцы, в том числе и женщины.
    "Цыпленок жареный"
    От чухонских торговцев до сытых буржуев
    Судя по упоминанию Невского, песня родилась в Питере. А "цыплятами" на питерском жаргоне начала ХХ века называли мелких чухонских торговцев, то есть приезжих из Прибалтики или Финляндии. Этих представителей малого бизнеса за торговлю на улицах постоянно гоняли полицейские. Крестьянское происхождение "цыплят" очевидно из строчек "Цыпленок дутый, в лаптях обутый...".
    Версию с прозвищем чухонских торговцев подтверждает финский писатель Тито Коллиандер: "Среди уличных торговцев были и такие, которые носили на голове огромные круглые клетки с живыми цыплятами". Вот вам и чухонцы, вот вам и цыплята. Но у Ильфа и Петрова в "Золотом теленке" читаем: "...В самой середине Европейской России прогуливались у своего автомобиля два толстеньких заграничных цыпленка". Литературоведы считают, что "манера называть "цыпленком" сытого, хорошо одетого человека шла от песенки "Цыпленок жареный...". Вот еще стихи как доказательство: "Стал плюгавый обыватель вороном кружить, Пел он песню о цыпленке, том, что хочет жить..." Близкую фразеологию находим и у Эренбурга: "На Цветном бульваре какой-то разморенный цыпленок в заграничном пиджачке... создавал из небытия бабий зад и груди..."
    Интересно, что песня "Мы, анархисты" из фильма "Оптимистическая трагедия" 1963 года (реж. Самсон Самсонов) исполнялась на мотив "Цыпленка жареного", что было, конечно, политическим приколом.
    "На Дерибасовской открылася пивная"
    Как Одесса-мама обокрала Ростов-папу
    Несмотря на явный одесский колорит, этот образчик блатного фольклора первоначально никакого отношения к Одессе не имел. Писатель Андрей Синявский (Абрам Терц) в очерке "Отечество. Блатная песня" приводит классическое начало песни: "На Багартьяновской открылася пивная..." Так же начинал ее на ранних концертах и Аркадий Северный. Но никакой Багартьяновской улицы в Одессе нет и не было никогда. Зато она есть в Ростове. Там стоит знаменитая Богатяновская тюрьма. И старые "сидельцы", например Михаил Танич, поэт-песенник и бывший арестант этого СИЗО (арестован в 47-м за антисоветчину - рассказывал о немецком быте), прекрасно знали, о какой именно пивной идет речь. В мемуарах "Играла музыка в саду" Танич пишет: "И вот я все же учусь в школе-новостройке номер 30, в знаменитом Богатяновском переулке. В том самом, где согласно песне "открылася пивная, там были девочки Маруся, Роза, Рая и с ними Костя, Костя-шмаровоз..." И до тюрьмы подать рукой. Тюрьма тоже была знаменитой..."
    Да-да, знаменитая пивнушка действительно была видна из окна следственного изолятора - это в своих мемуарах подтверждал и известный "вор в законе" Михаил Демин. Вся трагедия состоит в том, что текст ростовской песни про Богатяновскую пивную не сохранился. Кроме одного куплета, выпавшего из одесской версии: "Держась за ручки, словно жопу своей Раи, Наш Костя ехал по Садовой на трамвае..." Большие Садовые улицы имелись и в Одессе, и в Ростове. И по ним действительно ходили трамваи. Однако в Одессе Садовую переименовали в Столыпинскую в 1911 году. Но песни тогда еще не было! Да и с Дерибасовской в Одессе не все чисто - весной 1920 года ее переименовывают в улицу Лассаля. То есть снова все дороги ведут в Ростов.
    Но песня прижилась в Одессе-маме из-за истории знаменитейшего пивного погребка "Гамбринус", замечательно описанного в рассказе Александра Куприна! Вспомните: "Так называлась пивная в бойком портовом городе на юге России. Хотя она и помещалась на одной из самых людных улиц, но найти ее было довольно трудно благодаря ее подземному расположению. Часто посетитель, даже близко знакомый и хорошо принятый в "Гамбринусе", умудрялся миновать это замечательное заведение и, только пройдя две-три соседние лавки, возвращался назад". Одесситы не могли удержаться от того, чтобы не переделать историю о ростовской пивной на Богатяновке в роскошную драму, в центре которой оказалась пивная на Дерибасовской.
    Книжная полка
    Анна БАЛУЕВА
    Комсомольская правда, 20 октября 2010


    "Мурка" в законе
    Знаток блатного фольклора выпускает книгу об истории шансона

    "Российская газета" - Неделя №5159 (80) от 15 апреля 2010 г.
    Ростовский писатель, знаток уголовного мира, автор эксцентричного перевода Пушкина на жаргон русской субкультуры - "Мой дядя, честный вор в законе" - Александр Сидоров выпускает книгу об истории самых знаменитых песен русского шансона под рабочим названием "Песнь о моей Мурке".
    Знаменитая "Мурка" - это настоящий эпос. Существует множество предположений о прототипе главной героини, о времени создания песни, о том, какие события она отражала. Первоначально героиня песни звалась Любкой, Любкой-голубкой. Позднее певец Вадим Козин (кстати, отмотавший срок в сталинском ГУЛАГе) вспоминал, что знаменитый припев "Мурка, ты мой Муреночек" сочинил для известнейшего в 20-е годы эстрадного исполнителя Василия Гущинского актер-эксцентрик Валентин Кавецкий.
    В 1926 году в криминальном мире Ленинграда произошло очень значимое событие: уголовный розыск провел налет на самый известный притон питерских уголовников - трактир "Бристоль". Участники невиданной облавы прибыли к месту на нескольких десятках машин. В перестрелке были убиты пятеро бандитов, ранены двое милиционеров. Десятки уголовных "авторитетов" оказались в руках милиции.
    За несколько месяцев до этого ленинградским оперативникам удалось успешно внедрить в осиное гнездо матерых преступников свою сотрудницу - Марию Евдокимову. Девушка только недавно поступила на службу в угро, никто из бандитов ее не знал. Мария выдавала себя за хипесницу - женщину, которая разводит мужчин на деньги при помощи сообщника в роли "внезапно появившегося" мужа. Евдокимова убедила хозяина трактира в том, что ей нужно на некоторое время "затихариться", и тот взял девушку на мелкую подсобную работу. В то время женщины-оперативники были большой редкостью, поэтому обычно подозревавший всех владелец "Бристоля" не проявил бдительности. Евдокимова вскоре примелькалась, на нее перестали обращать внимание. Уже через месяц агентесса собрала важные сведения об уголовниках, а также об их "наседке" в органах милиции. После этого, в ноябре, поздней ночью, и была организована упомянутая выше облава. Даже фамилии реальной агентессы угро и песенной Мурки созвучны: Климова-Евдокимова.
    Впрочем, по другой, московской, версии, героиня превратилась в Мурку потому, что "мурками" называли сотрудников Московского уголовного розыска - МУРа. Существовала даже поговорка - "Урки и мурки играют в жмурки".
    Изгои воровского мира
    Но откуда "мурки" могли появиться в Одессе? Пришлось исследовать массу исторических фактов, анекдотов и вариантов песни.
    Много разночтений и по поводу того, когда родилась песня, скорее всего - до 1926 года. Ведь после 1926-го, с введением уголовной статьи, бандиты и хулиганы стали считаться изгоями благородного воровского мира, о них никто не пел песен, и в блатном мире не признавали мурку "своей". Таких тонкостей очень много, надо знать и УК, и традиции тех лет.
    При изучении "Мурки" исследователь наткнулся на любопытную историю. Песенка родилась после знаменитого похода 1933 - 1934 годов, когда академик Отто Шмидт на ледоколе "Челюскин" попытался пройти Северный морской путь за одну навигацию. Судно раздавило льдами, первопроходцы высадились на льдину, а героические летчики их спасали.
    Советская пропаганда подавала это как великий подвиг, а народ отнесся к событию намного проще. Уркаганы написали по этому поводу издевательскую песню на мотив "Мурки": "Здравствуй, Ляпидевский, здравствуй, Леваневский, здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай. Все зашухарили, кораблик потопили - и за это орден получай".
    Поскольку капитаном "Челюскина" был капитан Воронин, в песне появилась строчка "Капитан Воронин судно проворонил". Раскручивая пленку истории дальше, Сидоров находит упоминания о поэте Павле Васильеве, расстрелянном в 1937-м, любителе по-есенински похулиганить. Валериан Куйбышев, глава комиссии по спасению челюскинцев, пригласил его в Кремль, а тот, вместо того чтобы прочесть патриотическую лирику, выдал "Челюскинскую Мурку". Кстати, не исключено, что именно он и был ее автором... За что и поплатился жизнью.
    Стою я раз на стреме
    Или вспомним песню "Марсель". "Стою я раз на стреме, держуся за карман, и вдруг ко мне подходит незнакомый мне граждан...". "Он предлагал мне деньги и жемчуга стакан, чтобы я ему разведал советского завода план". Оказывается, у песни есть автор, Ахилл Левинтон - известный филолог-германист. После войны во время очередной кампании посадили и его. С 1945-го по 1951-й Левинтон был в лагерях, затем написал эту песню - издевательскую стилизацию под двадцатые годы. И она стала народной.
    Был и еще один шлягер - "С одесского кичмана сорвались два уркана" в исполнении Утесова. Известно, что он был написан в 1928 году поэтом Борисом Тимофеевым для спектакля "Республика на колесах". Леонид Утесов играл бандита, на затерянной украинской станции он создает свою "республику" и исполняет "Кичман". Однако и название, и мелодия существовали еще до революции. Тимофеев лишь переделал и стилизовал песенку времен первой мировой войны.
    Кстати
    Александр Сидоров признается, что не единственный разгребал тонны словесной руды, работал в этой теме, называя имена Владимира Бахтина, Сергея Неклюдова и многих других исследователей. Нередко многое ускользало от внимания предшественников. Так, неизвестные строки "Цыпленка жареного" вдруг всплывают в воспоминаниях Чуковского. А затем вдруг благодаря свидетельствам шведского писателя, жившего до революции в питерских окрестностях, открывается, кого на самом деле называли "цыплятами" - ими были чухонские торговцы, носившие на голове клетки с живыми курами. Торговали они без патентов - и это отражено в песне, - цыпленку, гулявшему по Невскому, велели паспорт показать. "А паспорта нету - гони монету"...
    Власть, конечно, боролась против воровской романтики. Но и она порою делала исключения. Так, пластинки Утесова с "Кичманом", "Гопом", "Лимончиками" были выпушены в начале 30-х годов специально для сети Торгсина - магазинов торговли с иностранцами. Где их можно было приобрести за валюту, драгоценности, золото. Когда ничего не было в городах, чтобы изъять у населения золото, искусственно создавали дефицит, в торгсине было все: лососина, шоколад.
    Лариса Ионова


    В издательстве "ПРОЗАиК" выходит первое и единственное в своем роде историко-филологическое исследование феномена воровской, арестантской и уличной песни.
    Городовой, 22 сентября 2010
    Много нового, любопытного, веселого, трагического, страшного, нелепого, героического о, казалось бы, давно знакомых и нехитрых по содержанию образчиках блатной лирики.
    В книгу вошли одиннадцать очерков о четырнадцати известных песнях, из которых читатель узнает:
    - как история одного предательства стала уличной песенной классикой ("Мурка");
    - как незатейливая песенка о жулике превратилась в "повесть временных лет" ("Гоп со смыком");
    - как французские гренадеры забрели в Одессу ("С одесского кичмана");
    - как Одесса-мама обокрала Ростов-папу ("На Дерибасовской открылася пивная");
    - как питерский филолог создал блатной шедевр ("Марсель");
    - как чухонские торговцы вошли в историю Гражданской войны; ("Цыпленок жареный");
    - как марш каппелевцев стал песней зон, дворов и подворотен ("Шарабан");
    - как появился "железнодорожно-песенный детектив" ("Постой, паровоз");
    - как слезливый пролетарский романс превратился в веселую песенку грабителей (Босяцкие "Кирпичики");
    - как две еврейские сестрички прославили две уличные песни ("Купите бублички" и "Купите папиросы");
    - как фольклор беспризорников пошел в народ ("Позабыт, позаброшен", "По приютам я с детства скитался" и "Цыц вы, шкеты под вагоном!". Можно любить блатные песни, можно брезгливо морщиться при одном их упоминании, но притворяться, что ни разу в жизни не пел (или хотя бы не слышал) "Мурку", "Постой, паровоз" или "Цыпленок жареный" невозможно. Эти жемчужины "низового фольклора" — неотъемлемая часть нашей жизни и культуры. И нашей истории — ведь в них отразилось множество исторических и бытовых реалий периода революции и Гражданской войны, нэпа, сталинской эпохи с её репрессиями и великими стройками, нищетой и стукачеством – и огромным трудовым энтузиазмом, верой в великое будущее…

    Книга Александра Сидорова "Песнь о моей Мурке" наконец увидела свет. Мы её уже анонсировали, выкладывали интервью с автором и даже небольшой фрагмент, поэтому наши постоянные читатели уже имеют о ней определённое представление. Для тех же, кто ещё ничего не слышал об этом занятном томике, скажем, что "Песнь о моей Мурке" - это масштабное исследование блатной песни, причём не оторванное от жизни нашего общества, а имеющее многочисленные отсылки к истории и культуре России.
    Наиболее придирчивый читатель наверняка уже загорелся негодованием: как же так, история, культура, а рядом с ней – блатная лирика, которая кажется маргинальной и антисоциальной. Однако дело обстоит совсем не так. Книга "Песнь о моей Мурке" доказывает, прежде всего, что блатная песня не ушла далеко от общества, её породившего. Более того, она абсолютно законно претендует на звание наиболее близкой к народному творчеству песни. И дело даже не столько в том, что эта сфера музыкальной жизни далека от бизнеса и коммерции, сколько в самой её истории. Как показывает практика, зародилась она не в Советском Союзе, а значительно раньше, корни её уходят в песню разбойничью, вольную, ту, которую сложно отделить от народной крестьянской традиции. Конечно, со временем она обрела ряд закономерных штампов и свой собственный жаргон, который режет слух человеку интеллигентному или считающему себя таковым. Но не в этом дело.
    Написанная с лёгкой иронией, книга повествует о том, что блатная арестантская песня способна приоткрыть нам завесу истории нашей страны. Подробнее вы сможете прочитать сами, здесь же укажем лишь несколько примеров: по эволюции некоторых знаменитых блатных композиций можно судить об изменении мнения общества относительно различных проблем. Так, созданная когда-то ушедшими в подполье семинаристами песня "Гоп со Смыком" претерпевала многочисленные изменения, связанные с изменчивостью государственной политики относительно религии. Уголовный мир по-своему откликался на все события, происходившие на политической арене, и эти отклики прослеживаются в творчестве.
    Аналогичным образом можно следить за ходом истории и по многочисленным пародиям, которые постоянно выдумывал человеческий гений. Так, на мотив самых знаменитых блатных композиций народ, уже никак не связанный с уголовным миром, выдумывал свои версии, повествующие о различных случаях из жизни. Существуют и географические различия, позволяющие судить и о времени создания той или иной песни, и о том, кем они были написаны. К примеру, на мотив легендарной Мурки, ставшей заглавной песней книги, была позднее написана еврейская версия, начинавшаяся со знаменитой фразы "раз пошли на дело я и Рабинович".
    Стоит заметить, что Александр Сидоров в своём труде последователен и принципиален. Он нигде не пишет прямо о том, как стоит оценивать данный вид фольклора, но, прочитав эту книгу, вы уже не будете морщиться при звуке аккордов Мурки. Просто потому, что настало время наплевать на все табу и обратиться к этой части нашей культуры как к тому, что уже свершилось, что есть, и что может помочь познать те стороны нашей жизни, которые, хорошо это или плохо, существуют рядом с нами. Вспоминается знаменитая фраза "времена не выбирают". Разбивая один за другим устоявшиеся стереотипы, автор "Песни о моей Мурке" подходит к главной мысли всей книги: блатная песня – это не то, чего надо стыдиться. Её можно анализировать, по ней можно изучать наше общество, подчас даже совсем не связанное с уголовным миром.
    Итак, "Песнь о моей Мурке" - это несколько песен, разобранных на куски. Александр Сидоров препарирует их подробно и основательно, он залезает в исторические документы и общается с носителями, строит предположения и прослеживает географию перемещения первых вариантов той или иной композиции, пытаясь обосновать своё мнение. В тех случаях, когда доказать его невозможно, он выдаёт гипотезу, в остальных же случаях приводит доказательства. В этой книге нет ни одного голословного утверждения, ведь каждое слово имеет свою историю. Скажем так, эта книга – история слов. Простых, бесхитростных, иногда циничных и нецензурных, иногда наивных и даже смешных. Читать её интересно даже тем, кто ни капли не интересуется блатным миром и его фольклором. В конце концов, у вас есть возможность получить какие-то знания, углубиться в историю, при этом особо не отвлекаясь на постоянные поиски непонятных выражений, чем грешат многие научные труды. А приятный слог, присущий книге, скрасит даже самые неприятные для нас, эстетов, моменты.
    Мой личный вердикт: книга обязательна к прочтению. Пожалуй, это – самое серьёзное, и вместе с тем, самое увлекательное исследование последнего времени, и не прочитать его было бы просто грешно. Группа Быстрого Реагирования. Твой гид по отечественной культуре

    История одного предательства
    Любопытное историко-филологическое исследование феномена низового фольклора открывает много интереснейшей информации, сокрытой в недрах воровской, блатной и арестантской песни. В книгу вошли очерки об истории создания и исполнения известных песен - от знаменитой "Мурки" до "Постой, паровоз". Автор полагает, что в сюжет "Мурки" легла реальная история внедренной в уголовную средусотрудницы ленинградского угро Марии Евдокимовой. Не исключена и версия о том, что "Мурка" - производное от аббревиатуры "МУР": в начале 20-х на укрепление одесской Губчека и милиции были направлены несколько сотен сотрудников (в том числе женщин) московской правоохранительной системы. Выясняется, наконец, и кто такой "цыпленок жареный": "цыплятами" на питерском жаргоне начала ХХ века называли мелких уличных торговцев из Прибалтики и Финляндии. Многие песни, приписываемые конкретным авторам, на самом деле являются народными, и наоборот, считавшиеся плодом творчества масс спустя годы обретают создателя музыки или слов.
    ПРОФИЛЬ, №13, 11 октября, 2010

    И качает сивой бородой
    В документальной книге "Песнь о моей Мурке" Александра Сидорова история создания блатных хитов "Мурка"", "Гоп со смыком", "Цыпленок жареный" etc. оборачивается историей гражданской войны, ментовской доблести, воровского конформизма и всех сближающего ехидного противостояния власти.
    В книге знатока языка и быта блатного мира Александра Сидорова любовь к "муркам" самая искренняя, а критерий ценности текста и мотива один: нет такого русского, который это хоть раз бы не спел. Пусть даже без слуха, голоса и хором. По этому признаку и подобрались в один том исследований хулиганская и недостойная честного вора "Мурка", профессионально воровская "Гоп со смыком", жалостливый "Цыпленок жареный" и разухабистый романс про "Шарабан мой, американку".
    Филолог легко отдает "Песнь…" историку, умолчав о качестве рифм и слов. Историк пасует перед бытописателем.
    В долговечности приблатненных куплетов прозревается торжество по-детски непорочного материально-телесного низа и карнавальной культуры протеста. Все вместе складывается в историю российско-советского Общества любви к блатной песне длиною дольше века. История взаимоприкладная не более, чем любая другая составленная из примет времени и вневременных примет. Например, история штанов, транспорта или кофе с чаем.
    Трансформации песен и отношения к ним во времени Сидоров не касается. В книге вообще очень мало причин и размышлений не в пример фактам. Они срываются вдруг и по самому ничтожному поводу: двух слов в куплете или вопроса автора к себе, публике, тексту достаточно.
    Например, был ли у Мурки прототип?
    И если двух возможных дам с этим именем в истории советских блатных без натяжки не сыскать, то сродственных им Марусек и Машек хватит на целый мыльный сериал. Всплывает коварная двурушница, одесская жестокая и подлая Дора Явлинская. За ней каторжанка, беглянка, террористка, взрывавшая Ленина с Троцким и Деникина заодно и расстрелянная в конце концов, белыми Мария Никифорова. Вспоминается и сотрудница ленинградского угро Мария Евдокимова, внедренная в бандитское гнездо "Бристоля" в двадцатые… И то, что Мурка была в кожаной тужурке, тянет за собой целую историю чекистских кожанок, с тем чтобы перейти к пародийным вариациям по мотивам приключений героев-челюскинцев с ерническими куплетами, как отзыв на доставшую всех пропаганду:
    Шмидт сидит на льдине, словно на малине,
    И качает сивой бородой.
    Если бы не Мишка, Мишка Водопьянов,
    Припухать на льдине нам с тобой!

    Есть повод поговорить о перетекании вольного духа блатняка в сатирическое неподконтрольное народное творчество, за участие в исполнении которого люди получали реальные срока.
    "Песнь о Мурке" – исследование полновесное, со всеми научными приметами – поиском возможных авторов, с историей и географией, где на звание родины Мурки или дерибасовской пивной претендуют территории от Амура до Ростова, Питера и Одессы. Но все это как бы между прочим, без перебора в ненавязчивом подрагивании ностальгических струн.
    Книга Сидорова – она для тех и о тех, кто слушал и пел "мурок" с "шарабном-американкой" в детсаду, дворе, школе и на кухне в шестидесятые-восьмидесятые.
    Помимо театрализации исполнения по ходу куплетов исполнитель-слушатель представлял себя и слегка блатным, и слегка героем жестокого романса – песенки содержали некую скрытую правду об истории двадцатых, тридцатых, сороковых. А потом они пережили и выжили из себя реалии, на которых создавались. И вот теперь открываются подробности и детали, представляющие любимый легкомысленный шедевр в ином свете заодно со временем, его создавшим.
    Критерий общеизвестности при подборе для исследования столь разножанровых творений гарантирует интерес и некоторое разочарование от недосказанности, недовыбранности темы. В сущности, масштаб событий и потрясений, возникающих в этих заметках, предмету мало соответствует. И сколь ни были бы любопытны подробности о том, что девушка с шарабана-американки и в самом деле бежала из Самары, и звали ее Маша Глебова, и была она любовницей атамана Семенова, а позже замужней и многодетной дамой в городе Париже, никак они не помогут желающему получить ответ на вопрос, почему все же эти куплеты оказались реально столь живучи в столь разных и не похожих друг на друга поколениях в России и за ее пределами.
    Исследованием по поводу Сидоров на самом деле задвигает сам повод.
    Предмет исчезает в толкованиях обстоятельств появления. Известность всем, собравшая под обложку слабые стихи, связанные шаблонной мелодией, – единственный ответ на все вопросы без ответа. Как это возможно, чтоб такая мелочь вмещала в себя такую глубину и разнообразие восприятия от звериной эмигрантской тоски в исполнении Дианы Верни до подмеченной автором мелодраматической театральщины пятидесятых, глумливого подтрунивания над болливудской серьезностью блатных страстей в студенчестве восьмидесятых и ресторанного декаданса нулевых.
    Подобные вопросы что к песням, что к книге Сидорова – чистейшее занудство. И пусть зануда канает отсюда, а то мы ему пасть порвем и рога поотшибаем. Читать эти истории следует, как слушать и петь то, о чем они написаны. Хором, с восторгом, театральной слезой и лучше б даже вполпьяна…
    Газета.ru, 08 октября 2010

    "Эти песни отобраны временем"
    Знаток уголовного фольклора Александр Сидоров объяснил газете ВЗГЛЯД, что такое "блатное" творчество и в чем его ценность
    Жанр, который принято называть блатной песней, имеет в России двоякий статус – с одной стороны, он считается низким и резко противопоставляется образчикам истинной культуры, с другой – очевидным образом принадлежит к национальному культурному наследию и питает творчество многих уважаемых артистов.
    В новой книге Александра Сидорова "Песнь о моей Мурке" прослежена увлекательная история самых известных блатных шедевров. В интервью газете ВЗГЛЯД автор рассказал о специфике "неправильного" народного творчества.
    ВЗГЛЯД: Среди образованных людей можно встретить как горячих поклонников классической блатной песни, так и тех, кто предает ее анафеме. В чем, по-вашему, причина активного ее неприятия? Людям претит криминальная аура, или дело в эстетических предпочтениях, исключающих любовь к песням этого типа?
    Александр Сидоров: Невежество – мать всех пороков. Причина в незнании и непонимании. У человека, который понимает, что это на самом деле такое, не возникает проблем с восприятием. Понимала, в частности, интеллигенция, которая побывала в лагерях. Как я уже писал, эту песню пропагандировали не столько блатные, сколько интеллигенты. А те люди, которые судят об этом предмете сейчас, зачастую его просто не знают. Не знают корней этой песни, всего того, с чем она связана, ее народных истоков. Да к тому же еще переносят на песню свое отношение к ее не всегда удачным исполнителям.
    Разумеется, негативный образ явления во многом связан с засильем так называемого русского шансона, в котором девяносто девять и девять десятых процента – абсолютно бездарная продукция плохих авторов. Написав книгу, я как бы призвал людей к разговору, к попытке во всем этом разобраться.
    ВЗГЛЯД: Что такое, собственно, блатная песня? Ведь этими словами, похоже, могут обозначаться произведения, очень далекие друг от друга и по сути, и даже по форме. По какому основному признаку опознается этот жанр – по содержанию, стилю?
    А. С.: Термин "блатная песня", действительно, ничего конкретного не обозначает, это какое-то клише. Речь идет, в частности, о том, что я называю уголовно-арестантской или каторжанской песней. Признак, о котором вы спрашиваете, – это, конечно, прежде всего, тематика. Кроме песен, появившихся на арестантской и уголовной почве, есть еще фольклор беспризорников и босяков. Песен этой второй категории в свое время было очень много: общеизвестные "Позабыт-позаброшен" и "По приютам я с детства скитался", "Цыц вы, шкеты под вагоном", "Как приходится нам, малолеткам" и прочее, и прочее.
    Есть песни, происхождение которых связано с конкретными местами: песни Соловков, песни Беломорканала, а с другой стороны, естественно, одесские или псевдоодесские. Так что тема – это определяющий фактор. Хотя, например, в знаменитом блатном шлягере "На Богатяновской открылася пивная» (или, как сейчас поют, "На Дерибасовской...") тема, в общем, изначально не криминальная. Это один из тех случаев, когда песня превратилась в уголовную из дворовой. Похожая история с "Шарабаном": его уголовная версия – это изобретение Аркадия Северного или, может быть, его продюсера Рудольфа Фукса, а сама по себе песня просто уличная. Поэтому в книге я рассматриваю не только "беспримесные" уголовно-арестантские песни, но и такие, как "Цыпленок жареный" или тот же "Шарабан".
    Так что нужно отличать уголовную песню от дворовой, и дворовая далеко не всегда превращается в уголовную. А еще в блатном мире – в том, старом, классическом – была тяга к экзотике, были песни о пиратах и матросах, что-то наподобие того, что можно услышать у Вертинского. Среди таких песен – "Есть в Батавии маленький дом", "В далеком Ревеле погасли огоньки", "В нашу гавань заходили корабли" сюда же относится. Это тоже не чисто блатные песни. Их в блатном мире пели, но они не соответствуют базовым блатным стандартам.
    ВЗГЛЯД: То есть это уже нечто такое, что не имеет отношения к собственному опыту поющего...
    А. С.: Да-да. Здесь вообще происходит интересная вещь. Как-то меня пригласили на телепередачу, в которой среди прочих участвовал актер и режиссер Валерий Приемыхов. Он рассказывал, что однажды ему понадобилась для фильма настоящая блатная песня, и съемочная группа отправилась в поисках материала в Бутырскую тюрьму. Но никто из заключенных не мог спеть ничего аутентичного (может быть, просто не хотели – не знаю), и, в конце концов, в качестве блатного фольклора была исполнена песня "Девушка из Нагасаки". Ее, как известно, пел Высоцкий, а слова этой песни на музыку Поля Марселя написала в 1920-х годах Вера Инбер. То есть такие "посторонние" песни бытуют, и бытуют активно. Но это не есть классика жанра в моем понимании.
    ВЗГЛЯД: В вашей книге приводятся неожиданные сведения об авторстве некоторых песен, считавшихся народными. Песен без авторов быть не может, но все же такие открытия, насколько я понимаю, удается делать нечасто. Тяжело ли устанавливать имена и личности авторов?
    А. С.: Конечно, зачастую тяжело. И особенно тяжело в случае самых популярных песен, потому что едва ли не у каждой из них вдруг обнаруживается с десяток авторов. В моей книге недаром есть глава "Как появился "железнодорожно-песенный детектив», посвященная общеизвестному стандарту "Постой, паровоз". С некоторых пор нам усердно навязывается мнение, что ее якобы написал Николай Ивановский, бывший зэк, работавший на "Мосфильме". И вот мне, да и не только мне, пришлось провести огромную работу – филологическую, лингвистическую, историческую – чтобы доказать, что написал эту песню не он и что она существует в самых разных вариантах, в том числе в казачьих, рекрутских и так далее. А Ивановскому, возможно, просто принадлежит одна из незамысловатых переделок.
    Иногда важно не столько найти настоящего автора, сколько "разоблачить" тех авторов, которые к песне не имеют никакого отношения. Раньше в этой области была очень большая нехватка информации. Сейчас значительно легче – появилось очень много мемуарной литературы. В сборниках, подготовленных мной ранее, в этой связи были ошибки. Например, про знаменитую песню "Марсель" я раньше думал, что она возникла в 1920–1930-х, и писал, что автор неизвестен. На самом деле песню эту в конце 1940-х или в первой половине 1950-х сочинил питерский филолог Ахилл Левинтон. "Утрата" автора – судьба таких песен. Александр Городницкий рассказывал, что его песня "От злой тоски не матерись" была очень популярна на Севере и среди зэков. Написал он ее еще студентом, а какое-то время спустя столкнулся с народным ее исполнением. Он говорит: "Это я написал". А исполнители отвечают: "Ты больше так не говори, а то мы тебе голову проломим".
    ВЗГЛЯД: Вы, как и многие, нелестного мнения о том, что называют русским шансоном. Правильно ли считать, что любая традиция со временем вырождается и последующие образцы жанра всегда хуже предшествующих?
    А. С.: Я не говорю, что те песни, о которых рассказано в моей книге, – это какой-то величайший образец песенного искусства или примеры выдающихся текстов (хотя прекрасные тексты там есть). Им, как и городскому романсу, и более ранним народным песням, свойственна бесхитростность, простота, а иногда и грубость. Но за этими песнями стоит громадная история и народная культура, пусть отчасти и низовая, они отобраны временем.
    Возможно, по прошествии какого-то времени произойдет такой же отбор и в отношении современного русского шансона. Там ведь тоже есть свои замечательные образцы – скажем, "Ушаночка" Геннадия Жарова, ранний "Лесоповал", некоторые песни Ивана Кучина. Но о том, что там на самом деле хорошо, а что плохо, судить не нам, а времени. Кто, например, может объяснить, почему в памяти людей осталась песня "Вот кто-то с горочки спустился", причем не в первоначальном варианте, а во фронтовом? Выбирает народ, это ему показалось, что песня должна жить.
    ВЗГЛЯД: Как получилось, что вы начали изучать этот материал?
    А. С.: Я коренной ростовчанин, вырос на окраине Ростова. Мои родители были простыми обувщиками-закройщиками, но у нас в семье был культ книг, и поэтому во мне соединились книжный мальчик и окраинный житель. Знаете, как Пугачева пела – "я вся соткана из окраины". Окраине я обязан смесью книжности и низовой культуры. Блатные слова и песни окружали нас, тех, кто там рос, с детских лет. К тому же детство мое пришлось на 1960-е – это был как раз расцвет блатной песни и жаргонного языка. А отец прошел ГУЛАГ, пробыл там около пяти лет, а когда вернулся, пошел служить в армию, и его взяли в конвойные войска. То есть он сначала был зэком, затем конвойным, видел лагерь с обеих сторон. Я не знаю другого такого случая. А потом я окончил отделение журналистики филологического факультета и в 1980-м году попал по свободному распределению в областную газету "Голос совести" для осужденных и лечащихся от алкоголизма. Да еще у меня появились друзья из бывших уголовников – люди, у которых было по три–четыре срока. И вот когда я нырнул в этот мир, уже имея филологический багаж, то испытал настоящее потрясение.
    Филологический подход и изучение истории заставили меня отнестись ко всему этому совершенно иначе. Можно сказать, что я восемнадцать лет был в соответствующей фольклорной экспедиции. Я решил показать, что на самом деле представляет собой эта культура, и написал больше десяти книг – не только о песнях, но также об истории воровского движения в России, о жаргоне, а в прошлом году вышла энциклопедия татуировок с моим текстом – в Англии, в переводе на английский. Все это – часть русской культуры, этого не стоит стыдиться, и ничего зазорного тут нет.
    ВЗГЛЯД, 8 октября 2010
    Кирилл Решетников

  •