Национальный
книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"Книжный Клуб 36.6"
Издательство
"ПРОЗАиК"
Каталог Рейтинги продаж Новинки Скоро... Встречи с авторами, презентации книг Вакансии

 

Издательство Книжный Клуб 36.6

Издательство ПрозаиК

Издательство "Гаятри"

Издательство «Мелик-Пашаев»

Издательство

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательство "

Издательская группа "«Контэнт»"

Издательство "«Крылов»"

Издательство "

Издательство "

Студия Артемия Лебедева

Издательство "

ООО

TATLIN publishers

Издательство "

Издательство "

Rambler's Top100

Генрих Падва
От сумы и от тюрьмы...


новый тираж, февраль, 2016

Обложка

 

Известный российский юрист Генрих Падва, один из создателей Союза адвокатов СССР, за свою более чем полувековую практику защищал в судебных процессах тысячи людей. Коренной москвич с Патриарших прудов, он начинал свою карьеру простым провинциальным адвокатом в Калининской (ныне Тверской) области.
Среди его подзащитных были самые разные люди: и простые люди и знаменитые криминальные авторитеты, такие как Слава Япончик (Вячеслав Иванько), и крупные политические деятели, в том числе А.И.Лукьянов. Он защищал в суде Анатолия Быкова и Михаила Ходорковского, оказывал юридическую помощь родным и близким академика А.Д.Сахарова и всемирно известному музыканту М.Л.Ростроповичу. Ему приходилось участвовать в спорах о наследстве величайшего российского певца Шаляпина.
Генрих Падва одним из первых в стране стал вести дела по защите чести и достоинства, да и само законодательство по таким делам возникло не без его участия.

Техническая информация о книге:


ISBN 978-5-91631-244-7
304 с., твердый переплет
фотографии из личного архива автора
60х90/16
Выход книги: август, 2011
новый тираж - февраль, 2016
Другие книги автора:
  •  
  •  
    Издательство: "ПРОЗАиК"
    Вне рамок серии
    Рецензии:

    Информация к размышлению
    "Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою?." Отчего такое печальное начало выбрал один из самых известных российских адвокатов Генрих Падва для книги своих воспоминаний — не до конца понятно. В голодные военные годы мать, подрабатывавшая шитьем, получила от кого-то из клиентов роскошную коробку конфет. Дед маленького Генриха взял одну из них, а подозрения пали на мальчишку-сорванца. Он видел момент похищения конфеты, но на деда не указал. "Эта обида осталась во мне на всю жизнь. Конечно, не на дедушку, который непонятно почему не признался... Обида осталась на сам факт недоверия и невозможность доказать свою правоту". Прямо ни о чем не говорится, но если "на всю жизнь" — значит, этот эпизод сыграл свою роль в выборе поприща, на котором, в целом довольно успешно, трудится Генрих Павлович.
    Автор честен, но о том, какие чувства могут вызвать у читателей его мемуары, он, видимо, не думал. Особенно когда увлеченно рассказывал, как учился в одном классе с сыновьями маршала Тимошенко, композитора Прокофьева, председателя комиссии партийного контроля при ЦК КПСС Шкирятова. В Московский юридический институт не поступил - и с полученными баллами был зачислен в "недобравший» Минский. Там Генрих "превратился в другого человека: вступил в комсомол, стал активным общественником, начал отлично учиться". Но и на стажировке во Ржеве, и на работе в райцентре Погорелое Горо¬дище, проживая в углу крестьянской избы за занавеской, вел жизнь, приличествующую столичному щеголю. О делах, которыми приходилось заниматься, Генрих Падва вспоминает подробно, но — в контексте несовершенства советского законодательства. Так как в случае назначения адвоката судом гонорар взыскивался с подзащитных, которые не горелижеланиемплатить, пришлось договориться с судебной исполнительницей, мол, взыщешь — десять процентов твои... В Москву приезжал за продуктами, да и в столицу возил "то, что там было или втридорога, или вовсе недостать — то гуся, то поросеночка молочного..."
    Одно из дел будущего блестящего адвоката — бежавший из немецкой оккупации, подворовывавший, уже имевший одну судимость в подростковом возрасте мужчина убил гулящую жену — сделало Генриха Падву принципиальным противником смертной казни. Другое — сторонником отмены уголовного преследования за гомосексуализм. Дело об изнасиловании послужило поводом для длинной аналитической статьи из философии права, опубликованной в 1993 году; целиком приведенная речь по делу импульсивной самоубийцы, выпившей склянку уксусной эссенции, — для разговора о правовой позиции "доведение до самоубийства"; присутствуют и компетентные рассуждения на тему оговора и самооговора... Есть воспоминания о Высоцком, прибавляющие мало нового к известным фактам, о других известных "знакомых". Все это весьма интересно и поучительно, но книга адвоката такого уровня, конечно, будит иные ожидания.
    Они частично оправдываются примерно в последней четверти тома. Генрих Павлович подробно рассказывает о том, как защищал Вячеслава Иванькова, он же Япончик - эпизод касается обвинения в угоне "Москвича". Дело хозяина Красноярского алюминиевого завода Анатолия Быкова, который "пользовался колоссальным влиянием в Красноярске", освещено более подробно. Обвинение Быкова в заказе убийства Павла Сурганова (Паши Цветомузыки) было слеплено очень бездарно, доходило до того, что на глазах у журналистов в спецгранспорт укладывали упакованных в черные мешки, но вполне живых милиционеров. Были в этом деле и другие сомнительные эпизоды, и провокация — Быкова осудили и освободили с испытательным сроком.
    Рассказ о деле Ходорковского начинается с оговорки: "Ясознательно всегда ограничиваю себя в оценке своего подзащитного с точки зрения общечеловеческих критериев морали, нравственности". В воспоминаниях Генриха Падвы встречается упоминание таких черт характера Михаила Борисовича, о которых его имиджмейкеры умалчивают. "Ходорковский — очень сильный человек, склонный к авторитарности, уверенный в себе, способный быть очень жестким и твердым". Но все же "он умеет слушать, и понимает, что ему говорят". Генрих Падва рассказывает, что когда "возникло" уголовное дело, у Ходорковского не было желания "взойти на Голгофу" — он стремился к компромиссу. Но, как ни странно, компромиссу помешала, пресса, правозащитники, разного рода общественные деятели, использовавшие ситуацию в своих интересах — громко крича и протестуя или, напротив, ликуя. "А в дальнейшем уже деваться было некуда. Теперь он должен был сражаться..." Это многое объясняет. "Понимаете ли вы, — спросил адвокат подзащитного, — что ни я, ни все лучшие адвокаты страны (...) не смогут вам помочь сейчас, когда конфликт между вами и властью зашел так далеко?" Ходорковский ответил, что понимает. "В итоге дело объемом 400 томов, рассматривавшееся судом первой инстанции почти год, кассация рассмотрела за один день, завершив рассмотрение, в нарушение закона, глубокой ночью. Обвинению надо было это сделать, поскольку, по их мнению, ровно в полночь истекал срок давности по одному из важнейших эпизодов обвинения".
    Книга "От сумы и от тюрьмы..." не в полной мере соответствует названию, точнее, название — книге, и ее нельзя назвать воспоминаниями в привычном смысле. Скорее перед нами обобщение опыта, призванное прояснить мировоззренческие позиции автора. Генрих Падва предпочел не раскрывать главных подробностей своих нашумевших дел, и это понятно — публикация таких сведений могла быть неверно истолкована. Но у монеты есть и обратная сторона: читательский интерес удовлетворен лишь наполовину.
    Книжное Обозрение, №25, 2011

    В ПРИСУТСТВИИ АДВОКАТА
    "Книга эта, как и я сам, – беспорядочная. В ней нет ни строгой хронологической последовательности, ни жесткой структуры. На ее страницы выплеснулось многое из того, что хранилось в памяти: запахи родного дома, вкус маминых котлет, воспоминания о детских шалостях и серьезных обидах».
    Подводя итоги написанному, Генрих Падва, один из двух самых популярных российских защитников (второй, разумеется, – его почти-что-тезка Генри Резник), скромничает, прибедняется и профессионально лукавит: автобиографическая книга, подгадавшая к восьмидесятилетию автора, организована грамотно и срежиссирована с четким пониманием сверхзадачи. Да, есть тут и упомянутый вкус котлет, и запахи коммунальной кухни, и трели соловья, и детские игры, и первая любовь – однако нет и следа недержания мысли, когда одна обрывистая ассоциация произвольно цепляется за другую, за третью, с каждой секундой унося мемуариста далеко в сторону по волнам памяти. Стоит вглядеться повнимательней – и тотчас же в мнимом хаосе проступит четкий логический каркас.
    Начнем с того, что Генрих Павлович, вопреки его уверениям, с хронологией дружит. Он почти не нарушает последовательности событий, редко забегает вперед и избегает флэшбеков. Книга, как и положено, начинается с рождения будущего адвоката (из столичного роддома имени Грауэрмана вышли многие достойные граждане), выбора имени (Генрих чуть было не стал Евгением) и подробного, с примечательными штрихами, экскурса в биографию родителей: "В числе маминых друзей были блистательный драматург Николай Эрдман, его соавтор – сценарист, поэт и художник Михаил Вольпин", а Соломон Михоэлс "учился в одном классе с маминым двоюродным братом и всю жизнь с ним дружил".
    В детстве наш герой мечтал стать пожарным, а затем милиционером; идея об адвокатской карьере пришла намного позднее. Юный Гера Падва не голодал, но и не был избалован разносолами, так что и до сих пор не забыл скудные тогдашние лакомства ("Одним из редких деликатесов был так называемый морковник, по-еврейски – цимес. Это мелко нарезанная сладкая морковь, как правило, каротель, которую тушили в утятнице – овальной чугунной кастрюле"). Вслед за описанием незлобной тесноты коммунального детства и печального неуюта эвакуации (именно там, во дворе, мальчику впервые объяснили, что "евреи все в Ташкенте и Куйбышеве, а воюют одни русские») следуют страницы, посвященные школе и одноклассникам: "Со мной в одном классе учились сын Маршала Советского Союза и (в то время) народного комиссара обороны СССР С.К. Тимошенко, сын великого композитора С.С. Прокофьева, сын М.Ф. Шкирятова – председателя комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, тоже очень крупной, если не сказать зловещей, фигуры для тех, кого изгоняли из партийных рядов».
    В школе наш герой с удовольствием играл в самодеятельности, убедительно изображал Квакина в инсценировке "Тимура и его команды" и сам был изрядным хулиганом: "Я очень много дрался – по многим поводам, да и без повода, наверное, тоже". Впрочем, одну из причин тогдашних – да и грядущих – стычек нельзя не признать уважительной: "Когда слышал "жид", бил по морде, и нередко, к сожалению, в результате сам бывал побит. Меня это не останавливало, и в следующий раз я вновь бил по морде, не разбирая, кто был передо мной, – это было единственным средством, которым я позволял себе бороться за равноправие наций".
    Было бы преувеличением, однако, утверждать, что мемуарист на всем своем жизненном пути постоянно сталкивался с воинствующим антисемитизмом. Ну да, после школы Генрих не поступил в Московский юридический институт ("не слишком хорошо сдал экзамены, кроме того, был евреем и не был комсомольцем"). Однако, проучившись год в Минском юридическом, без особых проблем смог перевестись в столичный вуз, а получив распределение в райцентр Погорелое Городище, через несколько лет сумел-таки перебраться сперва в Торжок, затем в Калинин, и в конце концов восстановил утраченную московскую прописку. Правда, для этого ему пришлось фиктивно развестись, жениться на московской кузине, обрести столичную легитимность, снова развестись и снова жениться – на своей настоящей супруге…
    Уровень откровенности мемуариста порой чрезвычайно высок – и все же книга Падвы разочарует тех, кто в воспоминаниях ищет прежде всего изнанку жизни медийных персон. Что дозволено обычному человеку, то защитнику – как и врачу – возбраняется. Детские годы нашего героя, его учеба, первые приключения на адвокатском поприще выписаны неторопливо, обстоятельно, с любовью к колоритным деталям, но чем ближе мемуарист подступает к новейшим временам, тем он аккуратнее в нюансах, осмотрительнее в характеристиках персонажей и скупее в эмоциях. О маминых котлетах – пожалуйста, во всех тонкостях, о своей исторической бороде – без малейшей утайки, о том, как он героически завоевывал свою будущую жену, – с самыми трогательными подробностями. Зато когда дело доходит до известных знакомцев или клиентов, автор предпочитает пораньше притормозить, задержать дыхание и поставить многоточие. Он скорее отведет целую главу "вневременному" юридическому эссе "Оговор и самооговор", чем углубится в детали давным-давно закрытого уголовного дела о левых концертах, куда ретивые прокуроры пытались впутать Владимира Высоцкого. Адвокат победил – остальное за скобками.
    Верный кодексу адвокатской этики, мемуарист тщательно ограждает privacу своих клиентов, подчас ограничиваясь фактами, хорошо знакомыми по газетным статьям, не более того. И даже если какой-нибудь из его клиентов уже осужден (например, Михаил Ходорковский) или вовсе в могиле (Вячеслав Иваньков, он же Япончик), адвокат будет хранить конфиденциальность – пусть и в ущерб занимательности. Понятно, что если бы мемуарист рассказал все, о чем осведомлен по долгу службы, книга стала бы сенсацией и разошлась миллионным тиражом. Но тогда Генрих Падва не был бы Генрихом Падвой.
    Блог журнала ЛЕХАИМ
    декабрь, 2011


    Генрих Падва защищал в суде многих известных персон, среди которых Михаил Ходорковский, Анатолий Лукьянов, Анатолий Быков, криминальный авторитет Япончик. Но были клиентами адвоката и простые люди. Поэтому в своих мемуарах Падва рассказывает не только о громких делах, но и о "негромких", тех, что пришлись на молодые годы автора. Кстати, главы, описывающие жизнь и быт незнаменитого еще адвоката Падвы, читать особенно интересно. О них он вспоминает с большим удовольствием. Да и написаны куда динамичнее, легче и с большим чувством юмора. Коренной москвич, выросший в коммуналке на Патриарших, Генрих Падва учился в Минске, а работу начинал в Тверской области. Молодому адвокату приходилось в тридцатиградусный мороз трястись в кузове грузовика, шлепать через грязь в чужих огромных сапогах, надетых поверх ботинок, и на перекладных добираться в Москву, чтобы навестить родных и купить продуктов, которых в провинции тогда не было...
    ПРОФИЛЬ, 12 сентября 2011, №33 (732)

    Дожить не успеть...
    Адвокат Генрих Падва рассказывает о своем знакомстве с Владимиром Высоцким

    В своей книге воспоминаний и размышлений "От сумы и от тюрьмы…: Записки адвоката" известный юрист Генрих Падва рассказывает не только о себе, но и о многих интересных людях, с которыми его свела жизнь.
    Читайте отрывок из новой книги, опубликованный НГ EX LIBRIS, 01 сентября 2011

    Известность адвоката нередко связана не только с его личными достоинствами, но и с именами его клиентов и общественным интересом к проводимым им делам. Среди подзащитных адвоката Генриха Падвы были и никому не известные люди, и знаменитости. Он защищал бывшего Председателя Верховного Совета СССР А.Лукьянова и криминального авторитета Япончика, Анатолия Быкова и Михаила Ходорковского, оказывал юридическую помощь родным и близким всемирно известного академика Андрея Сахарова и прославленного музыканта Ростислава Ростроповича. Он вел наследственные дела великого российского певца Федора Шаляпина и гениального поэта Бориса Пастернака, имена которых не менее, чем ораторское дарование и профессиональное мастерство, прославляли и без того уже знаменитого адвоката.
    Наряду с этим Г.Падва был одним из основателей Союза адвокатов СССР, один из первых в стране стал вести дела о защите чести и достоинства, и само законодательство по таким делам возникло не без его участия, он успешно отстаивал запрещение смертной казни в стране и права сексуальных меньшинств.
    О своей жизни и делах Генрих Падва вспоминает в книге "От сумы и от тюрьмы"...
    Отрывки из книги "От сумы и от тюрьмы"// Группа Быстрого Реагирования

    Милость к падшим и другие истории
    "От сумы и от тюрьмы..." — так называются воспоминания адвоката Генриха Падвы, которые скоро будут изданы отдельной книгой. Читаются мемуары юриста с более чем полувековым опытом работы покруче любого детектива. Из предисловия: "Я свидетельствую, я видел. Видел сотни тысяч мужчин и женщин в лагерях. Слышал стенания женщин, видел равнодушие к ним, жуткое, бесчеловечное равнодушие ко всем. Но особенно к оступившимся, к падшим. Милость к падшим. Слышите, к падшим!"
    Сегодня в "МК" — отрывки из воспоминаний Генриха Падвы, посвященные процессу над Ходорковским.
    Московский Комсомолец № 25728 от 25 августа 2011 г.